Это незавершенное прошлое и продолжающееся настоящее — обычное мирное состояние батраков пусты. Они не жалуются, разве только невоспитанные ребятишки ревут, трясут, пинают запертый на замок хлебный ларь.
Таков был доход Серенчешей, как и почти всех жителей пуст, за исключением приказчиков; последние имели право держать чуть побольше скотины. Таков был и наш доход, с той лишь разницей, что отцу разрешалось выгонять на пастбище четырех коров. Эти коровы и тянули нас, надрываясь, с великим трудом из вязкого болота пусты. И то, что я существую, — их заслуга… А еще более — тех шести поросят, что под присмотром нашей бабушки феноменально росли, жирели и заменялись на базаре на молодое тощее поколение. Что и говорить, богатство деда по отцовской линии согревало нас, если можно так выразиться, только духовно. От его пресловутого богатства нам не перепадало ни гроша, а впрочем, мы и не претендовали на него. «Ведь и деревья, когда их пересаживают, поливать нужно», — понимающе говорил отец и был счастлив уже тем, что иногда имел возможность посидеть в тени этих деревьев. «Мой брат Имре» — так начинал он разговор с батраками, и то, что он мог добавить к этому: «Бондарь в Дёнке, в собственном доме», стоило в его глазах утраченного дома. Мы сами не раз доходили почти до такой же жизни, какой жили Серенчеши и вообще все люди пуст и какую я познал во всей ее достоверности только у Серенчешей.
Бабушка, уж если не могла спасти самое тетю Мальви, старалась помочь хотя бы ее детям. Время от времени она приглашала их к себе в гости, вернее, к нам, поскольку у нее в доме и места для них не было.
Но вырвать этих ребятишек из семьи удавалось лишь с величайшим трудом. Серенчеши вдруг начинали лихорадочно противиться этому. Нет и нет! Словно они были так привязаны к детям, что жить без них не могли. А если и соглашались отпустить своих детей, то лишь в строгом соответствии с установленным между родственниками обычаем, то есть при условии, что и мы приедем к ним погостить. Первым побывал в Юрге-пусте мой старший брат. Вернувшись домой, он рассказывал чудеса. Месяцами гостил у них и я. Правда, уже не в Юрге-пусте, поскольку старого Серенчеша тем временем перевели в другое место и он забрал с собой и тетю Мальви. Я последовал за ними в Хедем-пусту, в имение одного известного банкира. Мир Серенчешей распространился и на эти владения.
У них мы все время ели похлебку из свекольной ботвы. Это мне хорошо запомнилось, потому что я с первого и до последнего дня, хоть и не был особенно разборчив в еде, ощущал легкую тошноту, когда опускал ложку в это варево, а затем, зажмурясь, подносил ее ко рту. Ничего другого у них не было. Почиталось за праздник, когда тетя Мальви варила нам немного картошки или бобов. Но все это, по-видимому, Серенчешей мало волновало. Они вообще не придавали большого значения еде, считая ее делом второстепенным. В обед даже не накрывали на стол; когда еда была готова, тетя Мальви на пороге совала нам в руки по чашке с ложкой, и каждый устраивался где хотел: под навесом, на колоде во дворе, на краю канавы. Возчики обыкновенно ели в повозке, похоже, это была у них какая-то традиция, потому что они просили подавать им еду на повозку, даже когда лошади не были впряжены. Батраки, тоже по какой-то непонятной традиции, устраивались для еды под повозкой, а будучи в пусте — на пороге конюшни или воловни. После супа нам давали еще по ломтю хлеба. «Достаньте к этому чего-нибудь сами», — говорила тетя Мальви. «Доставать» предлагалось, разумеется, не из чулана, а где-нибудь на свете вообще. Мы съедали хлеб, и вторая половина дня проходила в нелегких раздумьях на предмет, где бы достать чего-нибудь поесть. Мы ели тутовые ягоды, ежевику, какое-то студенистое сладковатое выделение длинного плода гледичии, земляные груши и щавель. Словом, все, что давало время года. Наполненный нектаром крошечный цветок акации, боярышник, за которым мы были готовы идти хоть за тридевять земель. Некоторые очищали стебли молодой кукурузы и, нарезав кусочками, сосали; сладко, хотя и подташнивает.
Зимой Серенчеши питались главным образом печеной тыквой: в обед ели свежеиспеченную, вечером — подогретую, утром — холодную. Хотя они получали молоко — один литр, его, поскольку находились покупатели, продавали. Картошку начинали разбуртовывать только после рождества, до тех пор ее не трогали, на ней удавалось как-то дотянуть до лета.
Правда, Серенчеши как бы подтверждали столь частое со стороны интеллигенции пуст обвинение в адрес батраков, что они не умеют хозяйствовать. Серенчеши совсем не имели понятия о распределении средств. Контора каждый квартал выдавала батракам довольствие в натуре, разумеется, вычитая то, что они выпросили в аванс. В это время — в начале квартала — стряпня шла днем и ночью. Жир шипел во всех кухнях. Серенчеши были большими любителями блинов. Чуть ли не целую педелю мы ели одни блины — холодные, горячие, с повидлом и без повидла. Так жили тогда и остальные семьи. В огромной печи целый день потрескивали сырые ветки и клубился дым, разъедавший пос и глаза. Вместо привычных окриков звучали слова приветливого потчеванья: «Отведайте того-то, золотая моя, скушайте то-то». Стылого запаха гари на кухне как не бывало! Мы день-деньской толпились у шипящих сковородок.