Чувственная жизнь ребенка в пусте уже с пеленок приспосабливается к законам пусты. Детей-сверстников, едва они встанут на ноги, собирают вместе не только из общих жилищ, но и из общих домов, а в конечном счете и со всей пусты, и присмотр за ними даже там, где хозяйство не нанимает по договору «пастыря для детей», поручают какой-нибудь уже только к этому пригодной старушке, поскольку призвание матерей в пусте не только в материнстве. Дети сами воспитывают друг друга. Покинув свой теплый райский закуток, они уже смотрят на мир такими пытливыми глазами, какими смотрел, наверное, Адам после изгнания его из рая. Кто сказал им, что и борьбу, и поражение переносить тем легче, чем скорее подберешь себе пару?
Я помню одну девочку. Помню прежде всего, что однажды, когда наша мать резала хлеб на полдник, она явилась к нам в кухню и объявила, что она моя любовница и поэтому тоже хочет получить кусок хлеба. Мне было тогда пять лет — я знаю это потому, что в школу еще не ходил. Спустя десять лет, когда этот эпизод повторился, я чуть не провалился со стыда, в первый же раз спокойно кивнул головой, а главное, все вокруг меня сочли это вполне естественным. Мать с улыбкой выполнила ее просьбу, впрочем, скорее даже не просьбу, а требование или заявку; погладила и поцеловала девочку, и с той поры она наш постоянный гость, так и висит у меня на шее. В школу пусты она попадает на год позже меня. Там она заявляет то же самое, что в свое время у нас на кухне, тем самым пытаясь обеспечить себе место и авторитет в детском обществе, организованном значительно более строго, чем у взрослых. Она сделала на меня заявку, командует мной и защищает меня, устраивает шумные сцены мне и другим, и не приходится сомневаться, что, если бы я остался жить в том мире, в котором она узнала и бог весть почему избрала меня, рано или поздно я должен был бы жениться на ней так же, как большинство моих сверстников женились на своих подружках по детским играм.
В течение многих лет она упорно держалась за меня, несмотря на мои продолжительные отлучки. С возрастающим беспокойством замечала она во мне внешние и внутренние перемены. Когда я приезжал летом на каникулы домой, она смотрела на меня такими же глазами, какими смотрит теленок на новые ворота, поставленные за время его блуждания за околицей; с животным страхом улавливает в моем голосе спесивые барские нотки, с отчаянием чувствует мою отчужденность и, не в силах разобраться во всем этом, потихоньку, стыдливо и смущенно, отступается от меня. А затем бежит, когда я уже хотел было приблизиться к ней, ибо, несмотря на свою кичливость и напыщенность, как раз тогда-то я и полюбил ее по-настоящему. Должен сказать, что ничего серьезного у меня с ней не было. Я не помню ее среди членов артели, с которой ходил на поденщину и прошел все ожидавшие там меня физические и духовные испытания.
Мать запрещала мне ходить к шоссейной дороге, а также к воде — реке и широким, как шахты, колодцам на водопоях. А еще — на господскую псарню, после того как собаки загрызли пятилетнего ребенка. Все остальное мне дозволялось. Меня даже гнали из дому, чему тоже была своя причина. В раннем детстве я был замкнутым, неловким ребенком, и, если мне говорили: «Посиди возле дома», я мог просидеть на пороге хоть полдня. «Ну а теперь походи немного», — как сейчас слышу я голос матери. Я отправлялся в дальний конец огорода и через минуту уже снова стоял на кухне с вопросом на лице: вот я уже походил, что мне делать теперь? Примерно в четырехлетием возрасте у меня начались серьезные нервные припадки; первый случился при вечернем субботнем купании: я хотел во что бы то ни стало забраться в чан с водой прямо в сапогах, и, когда меня оттащили от чана в третий раз, я вдруг весь посинел и упал без сознания. С тех пор, когда меня что-нибудь раздражало или обижало, я не плакал, не жаловался, а только начинал дрожать и синеть, и кончалось все обмороком, несмотря ни на какие ласки. Я был последним, младшим ребенком в семье, меня дразнили поскребышем, и мать совершенно справедливо страшилась самой большой беды, которая может постигнуть жителя пусты: как бы я не оказался нетрудоспособным. Плавили олово, мазали меня порошком из древесного угля, разведенным в вине, но про эту болезнь даже врач только и смог сказать, что со временем пройдет. И она прошла, благодаря интуиции бабушки, которая возложила мое лечение на других ребятишек и, когда они приходили ко мне, с радостью отпускала меня на улицу. С серьезным лицом я участвовал во всех их затеях. Целыми днями торчал вместе с ними на маленьких, поросших тростником островках, на чердаке сарая, в глубине пещеры, устроенной в стоге сена, в самодельных шалашах. Мы закапывали друг дружку по самую шею в вымолоченной пшенице; гуляли в сушильне по пышным облакам расстеленной шерсти, зарывая в нее друг друга. Жили привольно, как дикари. В детской среде вялость моя прошла, я стал таким, как все, и мельчайшие детали нашей общей жизни врезались в мою память, я всматривался во все так пристально, будто заранее знал, что когда-то мне придется писать об этом.