На школу все смотрели косо. Расходы по ее содержанию должен был нести замок, а что от нее было пользы? Есть хозяйственные работы, как, например, лущение фасоли или чечевицы, которые, по заключению авторитетных специалистов нашего времени, по-настоящему хорошо могут выполнять только дети. Да и свекловичного долгоносика сподручнее собирать детям — у них гибкие поясницы и им легко нагибаться к земле. При надлежащем контроле и стимулировании они и с прополкой справляются в два раза быстрее, чем взрослые.
Придя утром в школу, мы всегда одобрительным гулом встречали сообщение о том, что вместо занятий идем работать в поле. Мы шли на свекловичное поле и собирали там жучков. Занятия в такой день отменялись, но я бы не сказал, что тогда мы учились меньше всего. Мы учились жизни. Дядя Ханак не ходил с нами в поле, руководство брали на себя приказчики имения; перестроиться за один день они, разумеется, не могли и обращались с нами точно так же, как и со взрослыми батраками. Ходили сзади с палкой, ловко щелкая наклонившихся школьников по натянутым штанам, да и словами тоже старались направить наше утреннее усердие в нужную колею. Любопытно, что, в то время как самый мягкий взмах руки дяди Ханака вызывал ужасный рев на весь школьный зал, в поле все переносилось молча. Чем это объяснить? Сознанием долга или открытым небом, с которого взирал на нас сам господь? Или великим внушением самой природы, что здесь необходимо выносить все мужественно, проливая пот, а то и слезы? Мы высмеивали и даже тайком колотили тех, кто слишком быстро раскисал и тем самым словно нарушал какую-то игру, правила которой мы уже начинали постигать.
За такую работу имение платило поденно. Мы получали по десять или по двадцать филлеров и чувствовали удовлетворение от того, что в такие дни вставали вместе с мужчинами, то есть до восхода; нам давали такие же торбы, как и взрослым.
Бабушка одобряла, что мы ходим на поденщину (и даже позднее, когда я уже учился в старших классах средней школы). «Привыкайте, привыкайте, — говорила она, — лучше будете ценить труд потом, тогда, может, и жить вам будет легче».
Родители тоже не любили школы, считая ее капризом далекой, не понимающей, что к чему, власти. За посещение школы детям ничего не платили, а за подбирание оставшегося после уборки гороха платили. Девяти-десятилетних детей уже можно было нанимать на поденщину. В школу ребят посылали словно бы из любезности, как на бесплатную работу. Так или иначе на обед им ничего с собой не давали. Хотя в большинстве случаев, если бы даже и хотели, все равно дать было нечего.
Примерно половина учеников жила на окраине пусты, так далеко, что дети не могли уходить домой в перерыве между утренними и вечерними занятиями. Что же они съедали за целый день? Да ничего. Кто приносил с собой ломоть хлеба или завязанную в носовой платок вареную кукурузу, тот уже был богатым и за тщательно отмеренную горсточку крошек или зерен мог требовать от своих товарищей все, что угодно.
К тому же школа пусты была недостойным местом… Господа своих детей туда не посылали. Интеллигенция пусты посылала их учиться в деревни или в города. Много говорили об этом и в нашей семье, и не потому, что хотели быть выше других, а потому, что бабушке было важно, чтобы дети в школе не только протирали и пачкали штаны, но и чему-нибудь учились. Она обошла все окрестные села и вернулась с весьма неутешительными сведениями. Она узнала, например, что в деревне К. учитель, наложив утром на повозку навоз, направлялся в поле, а по пути, остановившись у школы, в воспитательных целях избивал по очереди всех учеников. Хозяин он был отличный. К одиннадцати часам он возвращался к школе и снова избивал весь класс; учить же учил по большей части в дождливую погоду. В Д. каждый ученик должен был ежедневно класть перед кафедрой учителя полено. Кто приносил два полена, тот освобождался на день от всяких уроков. Ну а в В. … Положение было всюду одинаково. Оставалась Озора, о католической школе которой много говорили, быть может, потому, что она была двухэтажной. Мой брат и сестра уже учились там, и, казалось, мне тоже было не избежать этой школы. Мать собрала мои пожитки, и мы отправились в путь. В Шимонторне мне дали новые сапоги, и мы пошли дальше. Однако в поле, у второго моста через Шио, мать вдруг остановилась, потом вдруг подхватила меня на руки. Я увидел на ее глазах слезы. «Ты хочешь бросить свою маму?» — спросила она. «Нет», — отвечал я серьезно. Откуда я мог тогда знать, что она имеет в виду? Озора означала не только преобладание влияния семьи отца, но и полное отчуждение от матери. Мы повернули обратно. «Читать я уже умею», — говорил я после. В Рацэгреше меня записали не то во второй, не то в третий класс.