Прав был небандский дед, который считал, что настоящие господа были только в старину. Некоего Берчека, когда он с сумкой серебра прибыл в Вену, сам герцог не раз приглашал к себе в кабинет, сажал на диван рядом с собой и беседовал с ним. А сейчас батраки, если и случится у них дело в замке, проходят только до коридора или в лучшем случае до прихожей, где их встречает господин, там он и разговаривает с ними, и как можно короче. Знал я жену одного управляющего, которая никогда в жизни не входила в батрацкий дом. Хотя комнаты батраков были не особенно грязны, да и сами батраки тоже, нательное белье они носили, как правило, одну-две недели, не снимая его, конечно, и ночью; спального белья, разумеется, не знали. Грязью считалось только то, что уже резко отличалось по цвету. И такую грязь стремились немедленно удалить. Старые батраки тщательно стряхивали пыль со своих неопределенного цвета, надетых ими еще в бытность парнями штанов, если случайно им приходилось опуститься на колени на голую землю. Чувство гигиены у них было, и, насколько возможно, они следили за чистотой. По рассказам побывавших на воине, самыми грязными на фронте были не батраки: они мылись и в ледяной воде, а чтобы выловить насекомых, снимали с себя рубаху даже в мороз. Кстати сказать, они и дома к разным насекомым относились по-разному. Вошь была срамом на всю пусту, а за блохой и в компании охотились не стесняясь, даже с некоторым юмором. Уборные имелись только в замке и возле домов начальства, но туда батраки, если б даже им и позволили, ни за что не ступили бы; к тому были у них свои причины: они просто не выносили зловония таких мест.
О беспочвенном предрассудке, будто батраки и вообще бедняки не прислушиваются к словам господ, говорить, я думаю, нет нужды. Тот, кто когда-либо вступал в разговор с бедняками и находил мало-мальски верный тон, знает, с каким вниманием, с какой охотой и благодарностью истомившейся души принимают они не только разъяснения, но и советы даже в самых щекотливых личных делах! О свиноводстве я знаю ничтожно мало, и вот как-то раз из-за этой малости пассажиры купе третьего класса после полуторачасового «семинара» со мной едва отпустили меня на моей станции, изъявляя готовность оплатить мне дорогу до Шомодьсоба и даже обратно. Вообще бедняки как раз очень прислушиваются к словам господ и, может быть, именно поэтому так быстро замечают, что те не понимают и половину того, о чем говорят, мелют чепуху, и это еще ничего, это могло бы вызвать увлекательную дискуссию, да вот беда: господа к тому же воображают себя на недосягаемой высоте. Бедняки взглядом психолога следят за их лицами и понимают в движениях губ и глаз больше, чем в сомнительно доброжелательных, округленных периодах, трудно воспринимаемых обычно не потому, что они слишком высоки по содержанию, а потому, что они слишком плоски и вздорны.
И действительно, жить среди этих бедняков трудно. У приезжающих в пусту гостей вполне закономерно могло создаваться впечатление, будто они вышли на сцену и должны играть какую-то роль. Играли они плохо. От волнения выходили из-за декорации не вовремя. Жизнь в пусте! Помещики питали непреодолимое отвращение к самому воздуху принадлежащих им пуст, и не только из-за постоянного зловония.
Нашего помещика я тоже никогда в жизни не видел. Где он, собственно, жил? Никто не знал. Поговаривали, что давным-давно, когда эти земли перешли к нему по наследству, он решил будто бы побывать во всех своих пустах. В Рацэгреше месяцами готовились к этой встрече. Однако его превосходительство так и не приехал; прежде чем очередь дошла до нашей пусты, ему надоело разъезжать туда-сюда. Зато однажды нас навестил его племянник, навеки вписав свое имя и тот день в нашу семейную хронику скорбными, к сожалению, буквами.
Задолго до приезда, при одном только известии о нем, пусту начало лихорадить. Конюшни и воловни белили, деревья подстригали, всюду подметали. Мы с братом получили красные гусарские шапки, впрочем, не знаю, по этому ли случаю. В замке с утра до вечера шли какие-то таинственные приготовления. Наконец как-то в полдень на горе показались две кареты четвернями. Все мы сразу же хлынули к околице; помощники управляющего, нервничая, выстраивали нас шпалерами по обочинам дороги.
Моему старшему брату было тогда лет девять-десять. Этот живой, резвый мальчик от радости не находил себе места. Топал ногами, сновал туда-сюда, выбегал на середину дороги посмотреть, не едет ли уже. Его приподнятое настроение не могли испортить даже затрещины, которые он и на этот раз вскоре схлопотал от одного из приказчиков. Он, правда, никогда не видел графа, но ведь столько былей и небылиц наслышался о нем от приказчиков! Когда до нашего слуха уже донесся стук колес прекрасного экипажа, брат со сверкающими глазами принялся высоко подпрыгивать, радостно вскрикивая и хлопая в ладоши. Карета катилась в огромном облаке пыли между рядами батраков, стоявших безмолвно, с непокрытыми головами, словно колесница Марса, или Юпитера, или господа бога предвечного. Наконец она поравнялась с нами. Фери высоко подпрыгнул, громко крикнул и — явно в знак почтения — бросил свою красную шапку между первой парой коней. Бросать он умел ловко.