Один из красавцев коней взвился на дыбы, другой прянул вперед, пошатнулся и, повернувшись на задних ногах, упал между второй парой, которая тоже вздыбилась. Послышался треск, сломалось дышло, карета наехала на задние ноги лошадей. Фери, разумеется, тут же засверкал пятками и, как у него было заведено, если он вытворял что-либо сверх обычного, не останавливался до самого Небанда. На этот раз он так и не увидел графа.
Между тем граф ехал во второй карете. В первой же были три дамы в белом. Они вскочили с мест, и одна из них, тыча в мою сторону зонтиком, закричала: «Это он!», с редкой проницательностью узрев во мне виновника происшедшего, потому что на голове у меня была такая же красная шапка. Дальше рассказывать не буду, я тоже не слишком хорошо разглядел этих посетителей. Слышал о них только от батраков. Их трудные и невероятно длинные фамилий, как фамилии большинства владельцев и арендаторов пуст, батраки и выговаривать-то не умели правильно, всякий раз изменяя их по-своему, с добросовестностью, достойной иного применения, мучительно стараясь подогнать их к какому-нибудь имеющему смысл венгерскому слову, но такие трудности только увеличивали их изумление и почтительность. Господа даже по своим фамилиям и именам были господами: экстравагантные и недоступные, словно прибыли с другой планеты, а не из этой простой долины с конским щавелем, акациями и колодезными журавлями.
Иногда приезжали в пусту компании охотников, обычно в начале зимы. Этих мы тоже почти не видели. Как только они приезжали, как только за околицей раздавался первый выстрел, мать без дальнейших слов запирала нас на кухне; мы могли сколько угодно стучаться в дверь — все напрасно. Нас не допускали к этим охотникам и тогда, когда они уже возвращались с трофеями и их можно было хорошо разглядеть сквозь решетку ворот замка. У них были ружья, а у нашей матери была настоящая ружьефобия: заряженное оружие представлялось ей живым, сознательным существом, которое могло целиться само, скажем, со стола или прямо с плеча охотника, и, подобно хорошему волкодаву, рявкнуть на ничего не подозревающего зеваку, особенно же на детей.
Когда пуста перешла к арендаторам, гости стали приезжать чаще. Приезжали бурить артезианский колодец, приезжали родственники в замок, метеоролог… Я с удовольствием вспоминаю о посещении пусты и вождями социалистов.
Общество, арендовавшее нашу пусту, возложило управление хозяйством на одного необычайно высокого, сутулого, очень некрасивого, но весьма симпатичного, доброжелательного рыжего мужчину, которого нужно было называть не господином управляющим, а господином Фантусом. Вот почему я долгое время считал это не фамилией, а каким-то титулом, более высоким, чем все прочие. Он носил пенсне и был известен — думаю, от Капошвара до Шопрона — тем, что никого не бил. А на пасху, когда мы большой ватагой пришли поздравить его, он, словно король, бросил нам с крыльца конторы полгорсти новеньких блестящих однофиллеровых монет. Может быть, он дружил с социалистами? Они приехали к нему не то в гости, не то с целью исследования. За ними послали карету четверней — свидетельство того, что у Фантуса было и чувство юмора.
Вождей этих было не то трое, не то четверо, точно не помню, имен их тоже не знаю; во время революции отец узнавал по газетам человек восемь-десять и, как это ни странно при его монархических симпатиях, брал под защиту, хотя в то время наблюдал их только издали. Вожди заговорили сначала с дядей Шевегъярто, и он сразу же стал целовать им руки. Точно так же ответил на их обращение и дядя Лукач; женщины также не ударили в грязь лицом: все знали, какие почести полагается воздавать гостям, которые приезжают в пусту в большой карете. Вожди смущенно прятали руки и неуклюже обходили вытягивающихся перед ними по стойке «смирно» батраков, которые по-военному четко, с венгерской откровенностью отвечали на их вопросы: «Очень хорошо, отлично, лучше некуда, ваше благородие!»