Хирургия относилась к компетенции овчаров — это с серьезной объективностью признавалось всеми. Овчары были отличными хирургами. Чтобы трепанировать овце череп, не только поместье, но и ветеринар из Б. посылал за нашим дедом. «Рука у дяди Яни на этот предмет легкая», — говорил он, чтобы не сказать, что дядя Яни не боится кромсать живое мясо и кости. И тот действительно не боялся. Барабан молотилки — такое случалось почти каждое лето — захватил руку одного из подавальщиков и раздробил ее. В прошлом году жертва точно такого же случая умерла. Было совершенно очевидно, что и этот парень, пока его довезут к врачу, погибнет от потери крови. Приказчик послал за дедом. «Ну, сынок, хочешь еще пожить?» — спросил дедушка у смертельно бледного парня. «Хочу, дядя». — «Тогда зажмурь глаза, потому что все равно потеряешь сознание», — сказал дед и отхватил парню руку по самый локоть, и даже кожу оставил, чтобы закрыть культю. В Сексарде главный врач больницы поинтересовался у батрака, который привез пострадавшего: «Какой это доктор сработал так чисто?»
Мой отец только до юношеского возраста помогал деду, но интуитивно тоже разбирался в этом. Не было такого срочного дела, требующего применения ножа, чтобы отец не знал, что нужно предпринять. Однажды мне под ноготь большого пальца правой руки вошла заноза. Несчастье приключилось при таких обстоятельствах, что я счел благоразумным дома об этом не говорить. (Мы пристраивали лестницу на чердак дома виноградаря, где вялился виноград.) Родители заметили беду, только когда я уже не мог держать правой рукой даже ложку. Отец с видом знатока ощупал вздувшийся палец и сказал: «Нужно подождать еще дня два, пока созреет». Через два дня он поставил меня между колен и провел ножом вдоль по ногтю. Острая боль запечатлелась во мне навеки, хотя я и не осмелился тогда кричать. Едва только я пикнул, отец посмотрел на меня осуждающим взглядом, как человек, которому мешают работать. Потом извлек половинки моего ногтя так спокойно, словно оторвал крылышки попавшемуся ему в руки жучку. Очистил палец от гноя и крови, управившись в одну минуту.
К тому времени имение уже заключило соглашение с врачом соседнего села. Врач за годовое довольствие взялся лечить батраков и их детей до двенадцатилетнего возраста, к сожалению, методами, немногим отличавшимися от знахарских. Кроме слабительного и аспирина, других лекарств эти врачи не особенно и прописывали; зуб, который болел, вырывали. Имения нанимали их скорее для того, чтобы батраки не могли уклоняться от работы под предлогом болезни. Чтобы привезти врача в пусту, за ним посылали карету, появление врача было равносильно погребальному звону; в Рацэгреше при виде повозки с врачом женщины крестились, торопливо бормотали молитву: мол, больной уже не жилец на свете. За помощью к врачу близкие больного обращались лишь в самый последний момент, когда он чуть ли не чернеть уже начинал. «Прошу, скорее пошлите за врачом, — бормотал помрачневший отец или сын, — боюсь, как бы не стряслось у нас беды». Дело в том, что был случай, когда один молодой и к тому же добросовестный врач донес властям на родственников больного за их преступную халатность.
По закону, имение должно лечить за свой счет больных батраков в течение сорока пяти дней. Но батраки почти не пользуются этим правом. Однако в последнее время большинство имений подвергает всех поступающих на работу медицинскому обследованию и нанимает только абсолютно здоровых людей; тех, кто заболеет в течение года, увольняют. В соседнем с нашей пустой хозяйстве, принадлежавшем промышленной фирме, пользующейся мировой известностью, администрация хотела ввести правило, согласно которому батраков, не являвшихся на работу по каким бы то ни было причинам более восьми дней, в конце года следует увольнять. Самым интересным во всем этом была мотивировка. За границей, дескать, органы социального обеспечения рабочих вынуждают предприятия идти на жертвы, которые заставляют их строжайшим образом экономить, где только можно. Так, значит, в этом хозяйстве можно.
Можно почти всюду; исключение составляют лишь несколько хозяйств, например пусты, принадлежащие графу К., там на центральной усадьбе хозяин построил действительно отличную больницу. Жители пуст страшатся болезней не потому, что не хотят умирать, а потому, что знают: заболев, они рано или поздно лишатся работы. Милосердия к больным проявляется мало — может, и здесь провести аналогию с животными, которых ежедневно гибнет на значительные суммы? Или сослаться на военную дисциплину, которая делает пусту похожей по духу на армию, ведущую непрерывную битву? Что было бы, если бы полководец проливал слезы над каждым павшим солдатом?