Кто не выдерживает марша, того господа пусты, может быть и с сожалением, но беспощадно, выводят из строя, бросают где-нибудь у канавы. Их высокомерие, чванство, безразличие удивляли меня не меньше, чем веселые ясные взгляды, как бы не видящие всех безобразий в пусте, будто это их совершенно не касается.
Уже два месяца ждали мы смерти самого дорогого моему сердцу родственника, того, чье человеческое величие после стольких лет непонимания я сумел разглядеть лишь тогда, в его последние дни. В заброшенной пусте он мучился в страшной болезни и тревоге — надолго ли хватит денег для уплаты врачу, который приезжал к нему в непролазную осеннюю грязь и за пять пенге давал болеутоляющий наркотик. Не успокоило его и первое запоздалое проявление сыновней любви, когда я показал ему свидетельство о довольно крупной денежной премии, причитающейся мне за литературное произведение. Все знали, что он умирает, один он не знал. Узнал об этом и барин: только этим и можно было объяснить его визит к нам. Пожелтевшее сухое лицо старого человека озарилось благоговейным счастливым сиянием, самозабвенная улыбка под густыми с проседью усами открыла крупные крепкие зубы, когда знатный гость в дорогой шубе пожал ему руку. После приветствия гость коротко сообщил, что, к сожалению, больного придется уволить. Дело было в ноябре, и на место больного на новый год наняли другого. Сказав это, барин укатил. «Так, стало быть, я помру», — помолчав, вымолвил больной. Тщетно успокаивал я его. И вопрос, так мучивший всю семью, вдруг сразу же разрешился. «Нужно исповедоваться», — просто и спокойно сказал он.
Впрочем, не проявляют особого милосердия к больным и родственники. Солдатам тоже некогда сентиментальничать с раненым товарищем: сегодня тебя, завтра меня — жестокая судьба ожесточает прежде всего сердце. Когда заболел дядя Надьвади, его зять стал носить его баранью шапку. Старик поднял шум. «Да успокойтесь же, — урезонивала его жена, — до зимы ведь все равно не доживете». «Но, черт вас возьми, — отвечал дядя Надьвади, — я не позволю себя грабить!» И выздоровел, вполне возможно, только ради шапки, как со смехом говорил потом сам.
Может, болеть было стыдно? Каждый скрывал болезнь, пока мог. Батраки кряхтели, стонали, жаловались на боль в боку, случалось даже, симулировали болезнь, но слова «я болен» выговаривали с великим трудом. И кровати больного страшились очень. На того, кто ложился засветло, смотрели как на зачумленного, а того, кто неделями не выходил из дому, мысленно уже хоронили.
Со знахарями же были откровенны. Им открывали свое сердце, знали, что те ничего никому не расскажут. К тому же знахари и так видели человека насквозь. Тете Хорват, как только она вошла, удвардская знахарка сразу же сказала, что она пришла «с восточной стороны и что сердце ее омрачено». А тете Такач — что заболела она из-за мужчины.
Знахари в самом деле умели заглядывать человеку в душу, и я сам знаю довольно много случаев, когда они помогали. Они были не только лекарями, но и духовниками и судьями. Судили и отпускали грехи. Когда знахарь из Игара расположился в доме Хайашей, во всей пусте чувствовалась живительная атмосфера какой-то неизъяснимой надежды и откровения. Чем достигал этого человек из Игара? Да тем, что умел заставить явившихся к нему быть такими откровенными, какими они не были ни со своими женами, ни даже во сне с самими собой. Ведь одно-единственное неправдивое слово или даже лживая мысль лишали целебные травы и слова всякого действия. (За неудачу в лечении больные всегда винили только самих себя.) Нужно было верить. Знахари были плагиаторами назаретянина.
И кто верил, тот выздоравливал, — что в этом удивительного? У жены дяди Иштвана Надя так болели ноги, что она неделями не смыкала по ночам глаз. Была она и у врача, но никакие лекарства не помогали. Удвардская знахарка ребром ладони начертала на больных местах какие-то знаки. Потом постояла с полчаса, повернувшись лицом к стене. Ничего больной не дала. «На девятый день приходите снова», — сказала она наконец. Тетя Надь пришла к назначенному сроку только затем, чтобы приношением двух кур выразить свою благодарность, поскольку за это время она совершенно выздоровела. Не блажь довела одного из сыновей дяди Сабо до того, что он собирался бросить свою молодую жену ради одной «опытной», побывавшей в городе женщины, а, насколько я помню, игра лунного света на окошке конюшни. Знахарь дал лекарство ему и его жене. Оба принимали лекарство, пока все не наладилось.