В разбухших деревнях народ скопляется так же, как вода у плотины в половодье: все плотнее, все напряженнее. Миллионы деревенских желлеров готовы были ринуться в пусту, «под надежный кров», тогда как обитатели пуст взволнованно всматривались в горизонт, выискивая там щелку, через которую можно было бы выбраться из-под «надежного крова», если уж не в более человеческую атмосферу, то хотя бы немного напоминающую человеческую. А возможности к этому представлялись все реже.
Уходить из пусты можно было только «вниз». Батраки знали это и, если уж приходилось покидать пусту, готовились в путь с учащенно бьющимся сердцем. Они предчувствовали, что их ожидает темная глубокая пропасть, дна этой пропасти человеческим глазом не увидеть. Всю свою жизнь они страстно стремились в деревню, а теперь в ужасе пятились от нее. За десять — двадцать километров от старой пусты их встречала такая отчужденность, словно они попадали на другую звезду, на холодную заснеженную планету, на которой живут люди с ледяными сердцами. Обрести в деревнях отчизну они не могли.
Они могли бы стать сезонными или «месячными» рабочими, если б знали, что это такое. Но таковыми тоже надо родиться; чтобы с такой судьбой освоиться, тоже нужна целая жизнь. В непривычных условиях люди родом из пусты были ужасно неуклюжи, беспомощны. В деревне на них даже желлеры смотрели свысока. «Пришлые» робко просились в уборочные артели, их не особенно принимали, поскольку, как говорили старики, они и жать-то не умели. По правде говоря, не то чтобы не умели, у них просто не хватало сил.
Куда девалось то время, когда батраки переселялись из пусты в собственный дом! Куда девались мечты о домике где-нибудь на окраине деревни! Ныне уже и из числа приказчиков это мало кому удавалось.
Не было и других случаев, чтобы батраки устраивались так, как устроились родители моей матери в Цеце. В деревне батраков после долгих размышлений в лучшем случае принимали к себе желлеры, причем далеко не так охотно, как обычно принимали их батраки. Впрочем, что это означало? Что представляли собой желлеры в деревне? Хорошо еще, если крестьяне отвечали на их приветствия. Странный это был мир. Словно бы в деревне жили три совершенно чуждых друг другу племени, и у каждого свой, непонятный для других язык. Если уж общение было совершенно необходимо, крестьяне, владеющие наделом, обращались к старосте, священнику или учителю, запинаясь, ужасно путаясь в своих фразах. Желлеры, точно так же заикаясь и по-своему путаясь, обращались к крестьянам только в случае крайней необходимости. С местной интеллигенцией они разговаривали опять же каждый на своем особом языке. Интеллигенты тоже применительно к тем и другим пользовались разным языком. Всему этому нужно было научиться. И это было трудно, настолько трудно, что разноликие обитатели этой деревни, встречаясь на улице и приветствуя друг друга, только поднимали шляпы, а простое слово вроде «здравствуйте» застревало у них в горле. Жителям пусты было не по себе. Едва высунув голову из скорлупы своего старого мира, они готовы были тут же спрятаться обратно. И все время ворчали, ругались, клялись, что уйдут, но в период «призыва», как лягушки, ныряли в воду.
О тех, кому удалось выбраться наверх, среди оставшихся в пусте ходили такие же легенды, как о сказочном подпаске, покорившем принцессу и ставшем королем. Это были легендарные герои, с той только разницей, что они почти никогда не возвращались на родину. От жителей пусты все отрекаются — это первая пошлина, которую должен платить каждый, кто покидает мир пусты. А возможно, это первое испытание души на гибкость и приспособляемость. Батрацкий сын, достигший в Пеште должности почтальона или полицейского, проходя во время рождественского отпуска перед батрацкими домами, еще подумает, кого приветствовать первым и на чье приветствие вообще отвечать; приезжает он домой все реже и наконец отрывается от пусты совсем. Не отрекись он от своего прошлого, он никогда не сможет превратиться в такую, пусть маленькую, личность, какой является письмоносец, и останется на всю жизнь холопом из пусты. Жители пуст знали это и восторженно, как на героев, смотрели и на таких обращенных, на их чванство. Из шести действительно чрезвычайно одаренных сыновей Сабо один нанялся к крестьянину, потом — к мяснику в Секешфехерваре, а потом стал приказчиком в лавке; другой после поистине сказочных перипетий стал водителем трамвая в Пече! Сын старшего батрака с нижнего хутора стал носильщиком! Иногда он приезжал домой. Батраки обступали его тесным кольцом и дивились его красивой форме. Неужели и такое возможно? Совершенно непостижимо!