Второй муж тетки по материнской линии ослеп на один глаз, и, поскольку в пусте его не признавали за полноценного работника, он с одним оставшимся глазом героически покинул пусту. Ему удалось устроиться на будапештском рынке, что на улице Лехель, он собирал с торговцев плату за место и стал благодетелем всей нашей семьи. К нам в пусту он уже никогда не возвращался; с того самого момента, как вышел с Восточного вокзала на пештскую улицу, он, словно осознав страшное по отношению к нему предательство, с отвращением оглядывался на родную землю. Обо всем, что касалось провинции, он говорил с непримиримой и уже патологической ненавистью Кориолана и начинал стучать кулаком по столу. Зато он очень охотно давал советы тем родичам, которые стремились устроиться в Пеште, между прочим и мне тоже.
После переселения в деревню родителей моей матери постепенно разъехались одна за другой и тетки со своими мужьями и с многочисленным выводком детей. Правда, они лишь переехали в другие пусты, но все-таки сдвинулись с места, пытаясь как-то облегчить свою судьбу. На старом месте оставались теперь только мы. И жилось нам все беспокойнее. Уехавшие посылали нам весточки и приветы. И эти приветы всякий раз неизменно порождали у отца мечты и планы изменить свою жизнь. Ему опять захотелось учиться, он снова думал о каких-то экзаменах. Ему вспомнилась молодость. Мать охотно подогревала его энтузиазм. Семья сборщика платы за место на рынке соблазнительными красками живописала будапештскую жизнь, блага цивилизации. На работу человек едет в трамвае, вода льется из крана со стены, нет нужды надрываться у колодца! Отец немедленно отправился бы в путь, если бы из Озоры ему не посоветовали встать на ноги в пусте — заняться извозом или арендовать корчму. Дед по отцовской линии тоже уехал из Небанда, и было бы вовсе не так уж плохо поселиться на его месте. Но уехали мы из Рацэгреша, лишь когда отца уволили.
Была очередная смена хозяина: срок аренды истек, и графы вновь взяли управление в свои руки. Довольствие по конвенции, как это стало уже закономерным, было снова снижено по всем статьям. Кроме того, по новым условиям договора мы должны были поделиться своим жильем еще с одной семьей. Может быть, служащие конторы недостаточно ясно представляли себе ценность такого работника, как наш отец? Или им было неизвестно его происхождение? К тому же его еще и обидели. Чаша была переполнена, но для того, чтобы полилось через край, потребовался энергичный жест матери. Как-то отец пришел на обед и спокойно, даже улыбаясь, рассказал за семейным столом о большой обиде, нанесенной ему совершенно незаслуженно. Однако уже за супом лицо его запылало от нетерпения поскорее смыть с себя этот позор. Пообедав, побрившись, умывшись, он пошел и дал обидчику крепкую оплеуху. Поставил наконец точку, завершил первую большую главу в нашей жизни.
Как по удару гонга раздвигается декорация, так вдруг открылся, посветлел перед нами горизонт. Дороги, тянувшиеся на все четыре стороны света, сразу обрели для нас смысл и значение: наконец-то одной из них воспользуемся и мы! Но которой же? Отец, соблазненный свободой, пока не хотел ехать в Другую пусту. Он дал себе время сориентироваться и присмотреться к обстановке, ему хотелось немного оглядеться вокруг. Он решил поехать в Пешт, сдать там экзамены на механика по обслуживанию мельниц и дизельных двигателей и попытаться устроиться на какой-нибудь завод, то есть попробовать, что это такое — заводская жизнь. Семью он с собой, разумеется, сейчас в Пешт не возьмет, на это время мы должны будем пристроиться где-нибудь в деревне. И он сразу же начал учиться. Словно готовился в исследовательскую экспедицию в некую экзотическую страну. С гордостью, благоговейно взирали мы на него, так, наверное, смотрят волчата на волка, отправляющегося на охоту.
Родители матери хотели, чтобы мы поселились у них. Но родные отца приняли его план относительно Пешта с возмущением: сами они страшились Пешта, чувствовали к нему отвращение, он был в их глазах вертепом разврата. Если бы отец опустился до положения свинопаса, они перенесли бы это легче, чем превращение его в заводского рабочего. Они охотнее согласились бы, чтобы он поехал в Америку, которая не казалась им такой чужой и далекой, как Уйпешт. И весьма резонно: из Америки возвращение возможно, из Уйпешта — никогда. В намерении отца они почуяли предприимчивый, беспокойный дух семьи матери, который увлек и их Яноша. Вот когда начали раскрываться их объятия, сердца и даже кошельки, как будто нашу семью нужно было спасать от смертельной угрозы или от какого-то страшного колдовства. Мать остерегалась — и не без оснований — этой помощи. Семья отца, доселе таившаяся где-то в темной глубине, не выказывая к нам никакого участия, зашевелилась и, подобно гигантскому осьминогу, протянула к нам свои щупальца. И если родичи отца уже не могли сорвать его поездку в Будапешт, то они изо всех сил настаивали, чтобы мы переселились в Озору. И вот мы направились в сторону Озоры на четырех повозках, увязавших в грязи по самые оси. Но, как несколько лет назад мы с матерью, так и теперь уже всей семьей остановились на полпути. Сняли комнату у мясника в Шимонторне.