Мы всего-навсего люди пусты и ничем не отличаемся от других и не пользуемся тут особым почтением, каким пользовалась наша семья в пусте. Как-то раз зашла к нам тетя Кошараш, жена бывшего пастуха в пусте. Много лет назад уехали они из Рацэгреша. Встретили мы ее радостно. В пусте тетя Кошараш могла называть мою мать самое большее — «вы, душа моя», здесь же просто начала говорить ей «ты». Мать обнялась с ней и с удовольствием приняла эту фамильярность. В последующие дни вся семья Кошарашей побывала у нас, а мы — у них. Когда мы впервые возвращались от них домой, молча пробираясь по скользкой крутой дороге, я вдруг осознал, что мы уже не люди пусты, а точно такие же желлеры, такие же «захребетники», как и они.
Две-три улицы Шимонторни скорее походили на городские, чем на сельские. Вокруг католической церкви, почты и старинной крепости, в которой Матяш держал в заточении Михая Силади, жили ремесленники, торговцы-евреи и представители местной интеллигенции. Там же располагался францисканский монастырь, жандармская казарма, сберегательная касса и бордель. Крестьяне постепенно, шаг за шагом, отступали из центра села на окраины. К сожалению, они не могли селиться еще дальше: к селу со всех сторон подходила латифундия, и в некоторых местах так близко, что, выйдя за огород, человек оказывался уже на земле графа. Стесненный, уплотняемый и все дешевле продающий свой труд народ в тяжелых муках выдавил вверх высокую трубу кожевенного завода и несколько его цехов, которые ежегодно надстраивали по этажу. Село росло вверх, в воздух.
Желлеры заселили высокий берег реки, склон горы Може, с которого во время оно турки обстреливали крепость. Жили они в жалких лачугах и мазанках, ничем не лучше, чем в свое время войско, осаждавшее крепость. Тут жили Кошараши, тут же жили и мы. До того самого дня, когда небандский дед — так мы звали его и после переселения всей их семьи в уездный город — приехал навестить нас. Я тогда не все понимал. Бедно ли мы жили? Мы не чувствовали этого. Наша маленькая комнатка и поныне встает в моей памяти как теплое гнездышко, где я был счастлив. А дедушка вознегодовал. «Нет, это место все-таки не для вас», — сказал он, топчась на одном месте в своих огромных сапожищах, в которых и повернуться-то нельзя было в нашей маленькой кухоньке. Он подыскал нам другое жилье.
Мы переселились на несколько сот метров ближе к центру села, опять же в дом мясника. Здесь в нашем распоряжении были и двор, и все, что во дворе, — хлев, сарайчик; у хозяина в этом доме была только лавка, в которую входили с улицы. Дедушка хотел заплатить за нас квартирную плату. Смущенно достал он свой огромный, как портфель, кошелек. «От меня-то, чай, примешь?» — спросил он и, послюнив палец, вынул ассигнацию. «Нет, папа, и от вас тоже не могу принять», — ответила мать. «Ну тогда, внучек, отложи ты», — сказал, покраснев, старик и сунул деньги, пятьдесят крон, мне в руку. Это была квартирная плата за год. Поймав взгляд матери, я возвратил деньги. Старик покраснел еще гуще, с минуту молча смотрел в землю, потом разразился бранью. Но как ни странно, все его нелестные замечания относились не к поведению матери, а к тем, кто был причиной такого поведения, — к некоторым его же отпрыскам.
Уходя, дед просил передать отцу, чтобы тот оставил попытки устроиться в Пеште, а взялся бы за какое-нибудь дело дома, денег он даст взаймы, сколько нужно. «Все равно тратятся», — добавил он, намекая на своих детей и зятьев, чьи эксперименты и тщетные попытки устроиться лучше он неизменно финансировал. В то время в семье мечтали о том, чтобы завести собственную корчму, — это считалось наиболее доступной ступенькой наверх. Хозяин корчмы, пусть даже на краю деревни, слыл уже наполовину интеллигентом. Сыновья и зятья шорников, портных и прочих мастеров пусты, не найдя себе занятия дома, мечтали открыть корчму, для чего, как они полагали, нужно было лишь немного денег — и успех обеспечен: вино здесь пили охотно и мужчины, и женщины.