В нашем классе учились еще два мальчика из пусты. Оба они ходили в таких же костюмах, как я, — такими бедняки вообще представляют себе модные платья господ. По этому признаку мы и узнали друг друга. Один носил брюки под стать моим, к тому же еще из вельвета в рубчик, другой — чулки, но с поперечными синими полосками, какие носили тогда женщины. Испуганно шарахались мы друг от друга, как лжепривидения в буффонаде. Вполне разделяя мнение всего класса, я считал их несносными, как наверняка и они меня.
Мы старались держаться возле какой-нибудь группы господских сынков и были счастливы, когда те принимали нас в свою компанию, пусть даже на лакейскую роль. Краснея, вспоминаю, каким усердием, многословием, лестью и подарками хотел я завоевать их благосклонность. Весело бегал за далеко укатившимся мячом, а когда играли в копя, гарцуя друг на друге, считал естественным, что роль коня неизменно доставалась мне. И я старался быть отличным конем. Завелись у меня и друзья: сыновья одного нотариуса, которым, конечно, родители посоветовали обратить на меня внимание: в чиновничьей иерархии мой дядя стоял непосредственно над их отцом. Как-то они даже пригласили меня к себе домой. Я очутился среди целой стаи девочек, но не растерялся. Тетя Хомоннаи погладила меня по голове, как забредшую с улицы собачонку.
Злой рок настиг меня на уроке геометрии. Этот предмет преподавал один симпатичный молодой человек. Я искренне тянулся к нему. Вдохновенно взирал на него, когда он, прогуливаясь между партами, иногда останавливался возле меня. Я и поныне ощущаю запах его костюма. Это был высокий белокурый юноша; год спустя он погиб на войне.
Как-то я стоял у доски и, орудуя циркулем и линейкой, чертил заданную фигуру. Соединил прямой точки «B» и «F».
— Ты рассказывай нам, что делаешь, — сказал учитель.
— Провожу прямую между точками «бэ» и «аф», — ответил я.
Учитель улыбнулся, вскинул голову:
— Между чем?
— Между точками «бэ» и «аф», — повторил я. Выговор у меня был, конечно, свой, местный.
— Нужно говорить не «аф», а «эф».
— Да.
— Скажи — «эф».
— Аф, — громко и очень четко произнес я.
— Не «аф», а скажи, как нужно.
Я молчал. Я знал, что у нас особый, местный говор. Звук «э» произносится на нашем диалекте то закрыто, то очень открыто, совсем как «а»; мать довольно часто поправляла нас, когда мы неверно выговаривали слова, но только слова, звуки же она и сама произносила, как все в пусте. Дедушка иной раз тоже посмеивался над нами, так как сам он говорил по-алфёльдски; впрочем, иногда и мы смеялись над его словечками.
— Ну говори же!
У меня отнялся язык. Я вдруг люто возненавидел свое произношение.
— Ну что?
— Аф, — наконец простонал я из последних сил.
Весь класс так и покатился со смеху.
— Откуда ты родом? — спросил учитель.
Я не ответил.
— Из пусты он! — крикнул кто-то и добавил еще словцо, которым только жители пуст дразнят друг друга, а деревенские даже не знают его. Ясно было, что это крикнул кто-то из двух мальчиков, что были из пусты, чтобы еще больше развеселить класс.
Учитель осадил их. Два-три раза он очень четко и ясно произнес специально для меня правильное «э». Но тщетно призывал он меня повторить за ним. Потом он разъяснил, что нужно обязательно научиться правильно произносить буквы, иначе как же он догадается, какую именно букву я имею в виду.
— Назавтра научись правильно произносить этот звук, — сказал он уже с некоторым раздражением. — И перед уроком напомни, чтобы я спросил тебя.
Всю вторую половину дня я провел в тальнике на берегу Капоша, расхаживая взад и вперед, упражняясь в произношении. Я широко разевал рот, запрокидывал голову и сдавливал себе горло.
Утром, проснувшись, я первым делом поспешил проверить себя. И готов был разрыдаться. Из горла вырвался безнадежно фальшивый звук и повис в воздухе как некое кошмарное возмездие.
Перед уроком я не попросил учителя вызвать меня, и теперь уже не только злосчастного звука, но и вообще звука от меня невозможно было добиться. После длительных уговоров, сопровождаемых одобрительным смехом класса, молодой учитель не выдержал, разозлился и выгнал меня из класса. Я не помню точно его последних слов. Он сказал что-то вроде: «Такому болвану, который и говорить-то не умеет, не место в классе!» Понял ли я это как исключение из гимназии навечно? Позднее я именно этим объяснил свое поведение. А теперь не верю этому: не был я таким простачком. Но я вдруг почувствовал невыразимую усталость — это я помню.