С княгиней не очень-то почтительно обходилась изустная литература комитата. В лучшем случае над ней смеялись. Но не из-за историй, связанных с ее мужем, точнее, не из-за той, известной истории. Из-за ее религиозности. Остается лишь поражаться, как молва в каком-нибудь закутке страны может с куда большей основательностью, нежели конгресс сторонников прагматического исследования истории, вскрыть и выставить на всеобщее обозрение и обсуждение самые интимные стороны личной жизни определенных людей. Ну, и какие же качества перемывали, отшлифовывали языками, так сказать, до белизны кости, в характере супруги старого графа? Веру. То, что княгиня (за этот титул в действительности куда больше цеплялись окружающие, нежели она сама) была глубоко и искренне религиозна. В ту эпоху, когда она жила, подобное свойство души могло скорее всего выставить ее на посмешище.
Этому я самолично был свидетелем еще давным-давно, в некоем городе нашей округи и в одном из лучших домов — настолько «лучшем», что почти хорошем, — за непринужденной беседой после ужина, где присутствовали и шестнадцатилетние девушки. Графиня, то бишь княгиня — присоединимся и мы здесь к числу ревнителей титула, иначе возникнет неизбежная путаница, — итак, княгиня много раз рожала, и в сем вопросе следуя догмату церкви. Так вот, в той самой компании совершенно открыто говорили, что граф, буде пожелает выполнить свои так называемые супружеские обязанности, должен был загодя извещать об этом супругу, ибо княгиня по таким дням в обязательном порядке исповедовалась и причащалась, стало быть, прослушивала обедню, и, значит, уведомление должно было последовать не позднее десяти часов утра, остальную же часть дня княгиня проводила в молитвах и (я впервые услышал это выражение) в среднем посту. Тут даже девочки прыснули и слегка зарделись. В модных тогда анекдотах об аристократах княгиня фигурировала жалкой героиней «аристокретинизма» из-за своей вполне понятной, достойной уважения и — с точки зрения религии — весьма последовательной веры в то, что, если вечером в плоть ее вселится новая душа, ее воспримет там душа родственная и очищенная. Граф же, вероятно, не был глубоко набожным христианином или по крайней мере не в понимании первых бенедиктинцев (эпохи святого Имре), хотя именно тогда-то вера и была наиболее совершенной по сути своей: или верить до абсурда — или не верить. Итак, граф вступил на двойственный путь. Однако этот двойственный, вернее, тройственный путь на сей раз оказался весьма удачным. Каждый из триумвиров строго определил себе свой собственный круг занятий, нашел свои объяснения сложившемуся порядку и свою форму терпения. И пути эти не пересекались.
С интересом разглядывал я сырое, а сейчас, в летний зной, приятное своей прохладой помещение.
6
Село сильно пострадало во время боев, и сейчас всюду чувствовался жилищный голод. Относительно хорошо сохранившийся замок с самого начала подвергся осаде толпы претендентов на вселение, не только из Будапешта, но и из самого села. Насколько мне было известно, графскую семью — благодаря секретарше — вначале разместили во флигеле, в бывшей лакейской. Но и оттуда их затем выселили в прежнюю кухню для дворовой прислуги. Она резко отличалась от кухни для камердинеров, лакеев и горничных и еще больше от кухни, обслуживавшей графскую семью. Ведь прежде в замке каждодневно готовили трех видов завтрак, обед, полдник и ужин: лично для графской семьи, для прислуги, общавшейся или даже непосредственно соприкасавшейся с нею, и для прислуги, выполняющей более грубую работу, — последняя не притрагивалась к столовым приборам или одежде графской семьи, имея дело лишь с сугубо мужскими предметами, такими, как метла, совок для угля, топор, пила, — с вещами, которые члены графской семьи замечали только под углом зрения «ну-ка — посмотрим — интересно — на — что — ты — годишься». Садовники, кучера, дворовые ели опять же другую пищу: получая плату натурой, они довольствовались стряпней своих жен.
Отведенная под графские апартаменты кухня была довольно просторной и — не будь окошко в ней таким маленьким и вид оттуда столь неприглядным — в тот период представляла бы собой, пожалуй, оптимальное решение жилищной проблемы. А о том, что могут сделать вкус и упорство даже в самой курьезной ситуации, свидетельствовала теперешняя обстановка кухни. В одном углу сдвинули наискосок два огромных шкафа, задними стенками наружу, так что за ними получилась отдельная комнатка. Собственно для приготовления пищи служил огромный старый (сложенный из необожженной глины) очаг с восемью конфорками. Он был так велик, что на одной его половине можно было готовить, а на другой мыть посуду.