Приходится только удивляться, до чего скудны наши знания о потустороннем мире. Просмотрев все труды на эту тему, проверив их фактографию, можно утверждать, что мы не знаем ничего точного и определенного.
Отцы церкви — те, что столь непререкаемо предписывали художникам сюжеты, пасуют перед любознательностью к будничным деталям; от столетия к столетию и в разных частях света духовные пастыри предлагают все новые и новые толкования, причем они иначе перетолковывают даже собственные прежние объяснения. И философия здесь тоже не рассеивает тумана. Тем больший интерес вызывает тот факт, что наконец где-то — именно здесь, в Стратфорде! — можно увидеть зримые контуры потустороннего мира.
Преисподняя древних греков не тождественна христианской геенне огненной.
Каково же оно, это подземное царство? Европеец чаще всего представляет его в пространственном отношении, как край по ту сторону Леты. Здесь царит полумрак, но по соседству, в непосредственной близости от него — надо понимать, тоже под землей — находится Элизиум, и оттуда, с асфоделосских полей, время от времени пробивается свет. Между собой оба эти мира сообщаются, и проход вполне удобный.
Да и правосудие здесь гораздо гуманнее, снисходительнее; в греческой мифологии при вынесении приговоров над душами, как и при исполнении оных, не было того вопиющего садизма и нездорового смакования при осуждении грешников на разные муки, что впоследствии христианская фантазия запечатлела в каменных статуях своих соборов.
Побродить по улицам, здесь — выпить пива, там — полакомиться мороженым: довольно и полутора дней знакомства со Стратфордом, этим удельным княжеством смерти, чтобы из памяти нашей выветрились ужасы Данте.
Гений великого флорентийца достоин удивления хотя бы уже потому, что он сумел простым гусиным пером — и ничем более — возвести такие преграды на пути к потустороннему миру, что их и поныне не сдвинуть, хоть рви динамитом. Однако не все из повествуемого Данте — и в плане психологическом — может быть нами принято на веру: слишком пылка страсть, направляющая его художественный талант, слишком ощутима поэтическая и национальная предвзятость. Нас, взращенных на иных страстях, в наших поисках наиболее приемлемого прообраза потустороннего мира Данте может увести на ложный путь. Ад Алигьери создавался почти исключительно в расчете на италийский ум.
Эта пристрастность Данте утешительна для остальных католиков мира, особенно же если принять ее в качестве своеобразного противовеса пристрастности иного рода, в согласии с которой с 1003 года — со дня смерти француза Сильвестра II — каждый новый папа избирался из числа итальянцев. В наших поисках собственного пути нам не следует полагаться на этого флорентийца с пламенным взором. Точно так же не будем полагаться и на основной его источник информации — тоже уроженца юга и натуру поэтическую: на древнего Вергилия. В их картине потустороннего мира — можно сказать, нарисованной ими сообща — неугасающим пламенем горит долгие века одна доподлинная преисподняя: питаемая шовинизмом ярость приверженцев партикуляризма. Однако же довольно с нас лирических фантазий.
Мы — дети реальности, наследники земного на земле; такими же мы остаемся и в своей поэзии. Да, именно так: мы богоотступники! Мы настолько преданы реальности, что для нас и потусторонний мир — какой-то ненастоящий, пока мы не найдем к нему реального подхода, реальных объяснений. Поэтому и в провожатые себе мы выбираем другого. Более уравновешенного, а значит, и глубже понимающего юмор.
Поразительно, но факт: на юге, где каждая былинка раскрывается в улыбке, на лице поэта улыбка — редкий гость; чаще оно искажено гримасой или ухмылкой. А потому рекомендуется поискать такие края для перехода к Аиду наших дней, где лицо чичероне спокойно и не предрекает заранее трагедии. Путь нелегок. И нам идти по нему.
Блуждать среди старинных домов приятно. Прошедшее успокаивает. Это вполне естественно: былое для всех нас — дом, родной дом, который одновременно является и истоком и устьем жизни.
Старинные дома — в особенности если они тщательно реставрированы — внушают надежду и сулят многое объяснить нам. Через них мы познаем законы бытия. Стало быть, любой старинный дом хранит свои скрижали познания. Кто вписал в них больше: воспитавший нас отец, его тяжелая рука, или длань пророка Моисея? Неграмотный пастух, наш прародитель, или же сам господь бог — высший наш отец, который также всем и вся предписывал без письма?