Обо всем этом рассказал нам вечером в кофейне староста. Рассказал и смотрит на нас вопросительно: что, мол, делать будем?
— На мельника, — говорит, — налог наложили, а он, не будь дураком, с других деньги содрал. Вот и я так поступлю… Кто из вас берется выполнить распоряжение каймакама? Я так полагаю: кабанов не обязательно отстреливать, можно у живых хвосты отрезать. Есть добровольцы?
Как бы не так! Кому охота за такое браться? Про себя я так решил: «Сейчас они непременно один хвост с меня потребуют, один — с Кадира Шанлы, один — с Оздемира…» Я не ошибся, они так и начали:
— Пускай один хвост предоставит Сейит Бюкюльмез.
— Я не согласен! — рассердился я. — В нашей деревне полным-полно настоящих охотников, с них и начинайте.
Ну и шум поднялся! Один кричит одно, другой — другое. Не известно, сколько времени пререкались бы, если б слово не взял Карами.
— Я вот как рассуждаю, — начал он. — В нашем ильче двадцать семь деревень. По пять хвостов с каждой деревни, получается сто тридцать пять. Я не уверен, что столько кабанов вообще осталось в наших местах. Предлагаю так поступить: в ближайшее время поеду к американским господам и приглашу их на охоту. Поблизости у нас ни одного кабана не осталось, я поведу охотников в горы Кескин. Там кабаны еще водятся в дубняке. Американцев я предупрежу: хвосты кабанов наши, а туши целиком ваши. По-моему, я здорово придумал, а?
— Сколько кабанов, по-твоему, могут подстрелить американцы за один раз?
— Сколько угодно, хоть десяток! Нам-то больше пяти не нужно хвостов.
— Хорошо! — согласился староста Бага Хамза. — Мы таким образом выполним свое обязательство, а смогут ли остальные — нам плевать.
Мне тоже, честно говоря, понравилась придумка Карами. Так мы избавились от этой принудиловки. Но больше всего мне понравилось поведение жителей Акбелена. Как было б хорошо, если б повсюду крестьяне были такими же смекалистыми да сплоченными! Они словно поднялись на ступеньку выше над всеми остальными, да и над самими собой. Удастся ль им еще одну ступеньку одолеть?
Только подумал я так об акбеленцах, как тут же вынужден был одернуть самого себя. Глупый ты, Сейит, сказал я себе, прежде чем считать, на какой они ступеньке, прикинь сначала, где сам стоишь. Высоко ли ты поднялся?
Что говорить, я самому себе не нравился. Не зря, видно, люди посмеиваются надо мной. Забрал у сына куропатку и отдал американцу. Заполнил анкету, надеясь, что на работу примут, а до сих пор не знаю результатов проверки. Нет у меня никакой уверенности, что возьмут меня американцы к себе работать. Отец и сын уехали в Анкару, чтобы вернуть куропатку, и пропали — ни духу ни слуху. Живы ли? Как только темнеет, ложусь в постель, и злые мысли начинают одолевать меня. А вдруг они угодили под автобус? Вдруг их машина сбила? Вдруг влипли в какую переделку? Может, они мне все карты спутали?
От тягостных мыслей и тревог сон нейдет ко мне. И никаких известий с почты. Молчит Харпыр, нечестивец. Гложет меня тоска, сил нет терпеть.
26. Скитаемся по улицам недалеко от постоялого дома
Рассказ продолжает Яшар.
Ахмед-эфенди, хозяин постоялого дома, с первого взгляда понял, что мы побывали в лапах у полицейских.
— Уходите из моей гостиницы, — сказал он. — Я не держу людей, попавших под подозрение. У меня такой принцип. Сами видите, что вокруг творится. Никто никому не доверяет, отец выдает сына, муж подозревает жену. С какой такой стати должен я вам доверять? Если вы хоть раз попались на заметку полиции, будьте уверены, вас уже не оставят в покое. Они теперь и до меня доберутся — достаточно того, что вы жили здесь. Ага, скажут они, Ахмед-то давно у нас на учете состоит, и если эти люди остановились у него, значит, тут дело нечисто, значит, задумали они новую подпольную группу сколотить. Поди после этого втолкуй им, что ни к каким подпольным группам касательства не имеешь и иметь не желаешь. Пока будешь доказывать, что не собирался создавать нелегальное общество для борьбы за социальное переустройство, тебя заживо сгноят в тюремных камерах, следственных отделениях, карцерах и изоляторах. Пока будешь доказывать, что ты не верблюд, с тебя трижды шкуру спустят. Вот так-то, Эльван-чавуш! А я, как повторно осужденный, не отделаюсь уже всего тремя с полтиной годами. Короче говоря, убирайтесь-ка вы отсюда, да побыстрее. Вы на меня зла не держите — своя рубашка, известно, ближе к телу. Я своим постояльцам друг, но и себе не враг. Всего вам доброго! Прощайте.
Так он выпроводил нас. Мы вышли на улицу, едва держась на ногах от слабости. Прошли немного, видим — другой хан, называется «Яйла-палас». Хозяина звали Мехмед-эфенди. Он с участием взглянул на нас, расспросил, что за беда с нами приключилась. Дед, не таясь, поведал ему нашу историю. Долго рассказывал он, а хозяин, не перебивая, слушал. Затянул, никак не кончит дедушка.