— Оставайся у меня, Эльван-чавуш. Остальное завтра доскажешь. Вселяйтесь в комнату под номером тринадцать, отоспитесь, наберитесь сил. Вам несколько дней понадобится, чтобы немного в себя прийти. Я дам вам большой таз, купим килограмм соли, и вы пропарьте как следует ноги в соленой воде. Воду сразу не сливайте, а используйте несколько раз. Тут, в столице, и соль и вода немалых денег стоят. Только на словах обещали снизить цену на воду, а на деле еще выше подняли.
Наш новый хозяин тоже каждый день берет с нас плату за проживание. По утрам приносит счет, мы его оплачиваем, и нам разрешается остаться еще на один день. Словом, тают наши денежки прямо на глазах. Дед ума не приложит, как дальше быть, он уж и подумывать стал, не вернуться ль обратно в деревню, но однажды вскипел: «Жизнью клянусь, что шагу отсюда не сделаю, пока не раздобуду куропатку».
Скорей бы ноги зажили! Скорей бы слабость прошла, чтобы ходить не качаясь, как былинка под ветром. Может, тогда изыщем путь подработать немного. Но пока ноги не носят нас. Каждый шаг стоит немалых усилий.
— Послушай, Мехмед-эфенди, — сказал однажды дедушка, — ты в своем журнале записей указал, откуда мы пришли, где постоянно проживаем?
— А как же, указал.
— И что я родился в тысяча триста шестнадцатом году, тоже указал?
— Тоже.
— Тогда, может, ты не будешь больше требовать с нас денег?
— Почему? — удивился хозяин.
— Нет у нас больше денег. Всё, кончились.
— Ничегошеньки больше не осталось?
— Ну, на пару деньков, может, и наскребем.
— Тогда за два дня возьму с вас плату.
— А потом?
— Что потом — сами решайте.
— Не прогоняй нас. Посмотри внимательней, разве мы похожи на тех, кто на свои долги забытчики? Вот вернемся в деревню, последнее продадим, но с долгом расплатимся. Не сомневайся на этот счет. Мы здесь пробудем еще пяток-другой дней, нам бы только оклематься малость, и тогда всенепременно куропатку достанем. В противном случае мальчик мой заболеет, да и я богу душу отдам.
— Ну, поживите дня два-три. Там видно будет.
Прошло шесть дней. Все это время мы усердно лечили ноги соленой водой, а кушать нам было нечего, даже воды пили не вдосталь. Мехмед-эфенди относился к нам душевно, дед, бывало, подолгу беседовал с ним. Оказывается, у него горе пуще нашего. Есть у Мехмеда-эфенди дочка, на доктора учится в Стамбуле. Там вступила она в Девгенч, и теперь чуть что забирают ее в полицию, едва ль не каждый месяц устраивают допросы, пытают. До конца учебы ей год остался.
— Боюсь, не суждено мне увидеть ее в белом халате, — горестно вздыхает наш хозяин. — Не дожить мне до того дня…
Дед утешал его как мог, повторял те же слова, что сказал в полиции:
— Три долгих месяца кукует кукушка, но осенью и она умолкает. Увидишь, и на нашей улице праздник будет.
На седьмой день мы решились наконец выйти на улицу. Мы были так обессилены, что приходилось друг дружку при каждом шаге поддерживать. Только к полудню добрались до Йешильсеки. Подождав немного перед входом, отошли в сторонку, сели на краю тротуара, привалясь спиной к ограде. Сидим, глаз не спускаем с входных дверей. Теджир Али подсматривал за нами в щелку, не решаясь выйти наружу и приблизиться. Боится, как бы не заподозрили, будто он сочувствует нам, и не уволили б его. Только смотрит да помалкивает. Ему Харпыр дороже нас, вот и пляшет под его дудку.
Рядом с нами притормозил джип. У меня аж сердце захолонуло: неужто опять полицейские приехали за нами? Неужто кто-то из жильцов этого проклятого дома опять донес на нас? И теперь нас опять будут бить да пытать?
Шофер выскочил из машины, торопливо обежал ее и распахнул дверцу. Из машины вышел какой-то важный офицер — звезды сверкают на погонах, на голове золотом шитая фуражка. А глаза у офицера красивые — я успел заметить. Он встал перед нами, глянул и строго так обращается к деду:
— Вы ждете кого-то?
Шофер-солдат вытянулся в струночку, дедушка тоже поднялся как мог быстро, встал по стойке «смирно» — по всему видать старого вояку. Но слабость мешала деду стоять, он невольно оперся одной рукой об ограду, другой ухватился за мое плечо.
— Просто так спрашиваете, мой командир, или по делу?
Ох и рассердился ж офицер!