— Здравствуй, Ибоч! Опять дурные новости?
— Да, не очень хорошие, Дженнет-аба.
Дженнет поставила подойник на ступеньку лестницы и заторопилась навстречу брату. Эсме продолжала стоять с теленком на руках. Ей тоже было любопытно послушать, что скажет дядя.
— Когда ты в последний раз ходила к моему зятю?
— Недели три назад. Все некогда. Трудно мне одной. Измаялась я, истосковалась.
— Как он себя чувствовал? Про шишку не говорил?
— Нет. А что — у него шишка?
— Да. На носу. Его отправили в Анкару. В больницу.
— Кто это сказал?
— Тюремщик сказал. Нашему Муртазе-по-уши-в-дерьме.
— Вот еще беда на мою голову!
— Шишка оказалась зловредная. Вот ему и оттяпали.
— Что оттяпали?
— Весь нос.
— Неужто так?
— Так.
— Вот горе-то какое!
— Сделали укол, усыпили и оттяпали. Чтобы болезнь дальше не пошла, понимаешь? На ухе вскочит — ухо отхватят, на руке вскочит — руку отхватят. Потому как шишка зловредная. Ты небось слышала о такой болезни.
— Что ты несешь? Ты, часом, не рехнулся?
— Я-то тут при чем? По всей деревне разговор идет.
— Несчастье-то какое! Что же мне теперь делать, куда пойти?
Привязав теленка к боковине лестницы, Эсме подошла к матери.
— Что случилось, мамуля? — спросила она с тревогой.
— Горе, беда! — рыдала Дженнет. — Нашему папочке нос отрезали.
Заголосила и Эсме.
— Ах, папочка! Бедный папочка!
— Да замолчи ты, — прикрикнул на девочку Ибрагим. — А ты, аба, успокойся. Перед чужими людьми стыдно.
— Плевать я на них хотела.
— Надо бы тебе сходить, порасспросить, аба…
Дженнет вытерла слезы краем покрывала.
— Скажи, Ибоч. Этот Муртаза-по-уши-в-дерьме сам видел твоего зятя?
— Нет, джаным. Он ходил сажать деревья и на обратном пути спросил у тюремщика: «Как там наш Бедирхан?» Тот ему все и разобъяснил.
— Не реви, Эсме, — сказала Дженнет. — Отнеси подойник наверх, а теленка отвяжи: пусть покормится, вымя пососет. Да присмотри за детьми. А я пока сбегаю, потолкую с Муртазой.
Эсме, вся в слезах, выполнила все, что велела ей мать, и поднялась наверх. Между братишками шла потасовка. Она разняла их и принялась вытирать и мыть младшего — Фейзуллаха, который успел обмараться.
— Может, и мне с тобой? — вызвался Ибрагим.
— Пошли. Вдвоем-то оно веселее. Скоро ночь.
Семейство Муртазы ужинало перед дверью веранды. Рты у взрослых и детей были набиты булгуром. При виде нежданных гостей Султан, жена Муртазы, поднялась.
— Добро пожаловать, дорогие соседи.
Она знала наперед, о чем пойдет речь: Муртаза и ей все рассказал.
— Ешьте, ешьте, — поспешил сказать Ибрагим. — Да будет у вас всегда полно еды!
Дженнет всхлипнула.
— Успокойся, Дженнет-аба, — сказала Султан.
Муртаза зачерпнул булгур ложкой, еще и еще.
— Добро пожаловать, — прошамкал он набитым ртом. — Да минуют вас все напасти… До чего же трепливый народ в нашей деревне! Я же строго-настрого предупреждал: держите язык за зубами. А они все разболтали. Нехорошо это. Вас встревожили. Ну, стоило ли тащиться сюда в такое позднее время?
— Что поделаешь? — сказал Ибрагим. — Земля слухом полнится. Вот мы и узнали.
— Ты сам говорил с Бедирханом? — спросила Дженнет.
— Нет. Я проезжал мимо ворот тюрьмы. Вижу: сидит Яшар-ага. Ну, я поздоровался как положено, спрашиваю: «Как там наш Бедирхан?» А он бормочет не пойми что, несуразицу какую-то. Тут я его и припер: «Ты что-то от меня скрываешь. Не верти, говори правду». Ну, он и брякнул: так, мол, и так. И я еще сказал нескольким парням, только велел, чтобы держали язык за зубами. «Дойдет до Дженнет, — говорю, — расстроится, бедная!..»
— Еще бы! — вставила Султан. — Под самый корешок оттяпали.
— Сам ты, значит, не видел нашего зятя? — уточнил Ибрагим.
— Врать не буду, не видел.
— А безбольный укол ему делали? — спросила Дженнет.
— Ясно и понятно: делали. Без этого нельзя, — уверенно ответил Муртаза. — Когда я еще служил солдатом, у одного из наших ребят чиряк вскочил в паху. И не какой там зловредный, самый что ни есть обыкновенный. Так и ему безбольный укол делали, прежде чем вырезали.
— Чтоб им всем пусто было, коновалам этим! — выругалась Дженнет. — Зачем же под самый корешок-то? Могли бы и оставить хоть малость.
— Тюремщик говорит: оставили.
— Пойдем домой, Ибоч, — сказала Дженнет. — А то дети там одни, напроказничают.
— Пошли, аба, — кивнул Ибрагим.