Бекир-эде предупредил тетушку Гюллю:
— Этих типов надо выставить. Бог с ней, с квартирной платой, как-нибудь перебьемся.
Вместе с ним в депо работал некий Омер Кесен. Он-то и накручивал против меня Бекира-эде.
Тетушка Гюллю не поддержала мужа. Поэтому Бекир-эде заявил мне сам:
— Мы больше не сдаем комнату.
— Почему?
— Надо ее побелить, — ответил он, зевая.
— Долго ли ее побелить? День-другой, не десять же.
Я решил подождать тетушку Гюллю: что-то она скажет?
— Чего ты тут толчешься? Я тебе сказал последнее слово.
После этого он сидел молча, с опущенной головой. Явно чувствовал себя не в своей тарелке. Мне бы уйти, но я не двигался с места. Тетушка Гюллю все никак не возвращалась. В конце концов я отправился в школу — повидать Ахмеда.
На рынке я повстречался со своими старыми знакомыми: Февзи Агджой и Мехмедом Терди. Они столярничали. Терди послал за тетушкой Гюллю. Мы встретились с ней в доме Терди. Сначала она растерялась в мужском обществе, потом оправилась и все объяснила:
— И в депо, и в кофейне есть несколько подлецов, они-то и подначивают моего лежебоку, моего соню. Но дом-то не их, а наш. Я поговорю с Бекиром-джаном. Не будем мы затевать никакого ремонта. Живи себе на здоровье. Что они с нами сделают — не повесят же!
Душевный человек тетушка Гюллю, очень душевный. Благодаря ей я и живу в этом доме. И еще — ради Бекира-эде. Жаль мне, очень жаль этого соню, который предает себя, все, что в нем есть хорошего, не видит ничего дальше своего носа. Я стараюсь понять, почему Бекир-эде такой непробудный соня, а в последнее время он стал еще и жиреть, брюхо отрастил.
Пока тетушка Гюллю латает и штопает прожженное белье, я раздумываю над всем тем, что сейчас вам рассказал. Да, Бекир-эде — соня, непробудный соня, но ведь он наделен непомерной силой. Двумя ударами он уложил жену и меня. Кто знает, какие чудеса он совершит, какие неприступные твердыни разрушит в тот день, когда наконец осознает свое могущество, свое человеческое достоинство!
Ну а пока мы живем по-старому.
Доходный дом «Хна»
Перед вечерним эзаном кто-то постучал в дом таможенного инспектора Абдюлхалима из деревни Байрактепе.
— Спаси меня, господи, от лиходеев, — помолился инспектор. Он вытащил револьвер из кобуры, взял электрический фонарик и пошел открывать дверь. И кого это нелегкая принесла так поздно?
За дверью стояли трое контрабандистов, все трое из шайки Хашо: Шинаси, Самед и его, Абдюлхалима, односельчанин Вахаб (для краткости — Хоп).
Дом Абдюлхалима стоял в уединенном месте, на краю махалле Шехрекюстю. Будь у него деньги, он давно уже переселился бы в один из новых доходных домов. Уж туда-то контрабандисты не посмели бы ломиться так нагло. А если бы и заявились, можно было бы разговаривать с ними другим языком.
— Извини, что побеспокоили. Мы хотели бы с тобой потолковать.
— О чем нам еще толковать? Все и так уже говорено-переговорено. Я же сказал: не могу — и баста! Весь задержанный товар и составленный протокол переданы в вышестоящую инстанцию.
— Выслушай нас. Если не возражаешь, мы войдем. Ты уж извини, что потревожили.
— Мой дом — неподходящее место для таких разговоров, Самед-эфенди. Приходите завтра в контору.
— Сперва выслушай. Мы тоже не во дворцах живем. Удели нам минут пять.
Абдюлхалим растворил дверь шире.
— Проходите. Дома одни ребятишки, уроки делают. Проходите, пожалуйста. Запросто, без церемоний.
Никакой гостиной у него, само собой, не было, он провел незваных гостей в небольшую комнатенку, окном к реке. Там стояла застланная тахта с подушками, два стула. На полу — рваные килимы. Окна затянуты выцветшими миткалевыми занавесками.