Лицо контрабандиста пошло желтыми пятнами.
— Нет у вас доказательств.
— А вот и есть, так прямо тебе и говорю: есть!
— Послушай… Может, ты боишься, что номера денег записаны? Не бойся. Клянусь тебе Кораном, наши покровители — люди очень надежные.
— Не могу я, Самед-эфенди.
Контрабандист похлопал по левому карману пиджака.
— Тут у меня двадцать тысяч. И еще две вот здесь. — Он показал на правый карман. — Завтра, если хочешь, я доложу до двадцати пяти. Поделись с Мустафой, пошли вам Аллах здоровья! На то и кувшин, чтобы в нем воду носили. Это же не милостыня, не подачка. Законный ваш доход. Прибыль-то у нас общая. У тигра, орла, ястреба, воробья — судьбы разные. Так определено самим великим Аллахом.
— У всякого своя голова на плечах, Самед-эфенди. Ты думаешь так, мы с Мустафой — по-другому. Зачем нам пачкать квашню, где мы свой хлеб замешиваем? Государство уже столько лет платит нам жалованье. Дает прибавку на детей. Мы получаем премию за конфискованный товар. Надо и совесть иметь. Если государство обкрадывать, то и получать нам будет нечего. Не знаю, может, ты и прав, рассуждаешь разумно, но мы с Мустафой до сих пор не хапали и не собираемся.
— Может, еще подумаешь, а уж потом дашь окончательный ответ?
— Хватит, подумал уже.
— Посоветуйся еще раз с Мустафой. И мы с ним потолкуем. Хоп-эфенди тебе верно говорил: «Звери снюхиваются, а люди сговариваются».
Абдюлхалим вскинул голову, прищелкнул языком.
— Не уговаривай, Самед-эфенди. Не хапал и не буду хапать. Да к тому же сколько раз тебе повторять: это дело мы уже передали в вышестоящую инстанцию.
Контрабандист встал, надел оставленные им у двери ботинки и вышел. Все трое исчезли в ночной темноте.
Таможенный инспектор вернулся в свою комнату, бросился на тахту. Он долго размышлял, заложив руки за голову. Дело известное: нет дороги длиннее, чем мысль, нет колодца глубже, чем мысль.
На другой день он встретился с Мустафой в полицейском участке. И с первого взгляда догадался, что люди Хашо побывали и у него, да тоже ничего не добились. На лице Мустафы не отражалось никаких угрызений совести. Оно было спокойно и открыто.
— Ну что, отправляем?
Они подписали протокол, сопроводительное письмо и вместе с конфискованным товаром послали в суд, в прокуратуру.
А дальше было вот что. Люди из шайки Хашо принялись орудовать в суде. Шесть дней осаждали судейских. Двести килограммов конфискованного товара лежало на складе суда, шесть йигитов-контрабандистов томились в антебской тюрьме. Но уже брезжил луч надежды. Столковались на ста пяти тысячах. Однако в последний миг судебные секретари, которые должны были провернуть это дело, перессорились, и все пошло прахом. Люди Хашо помчались в Стамбул и Анкару. Наняли опытнейших адвокатов. Тем временем суд приступил к разбирательству. Для начала полкилограмма товара послали в запечатанном виде на химическое исследование.
Ни Мустафа, ни Абдюлхалим не показывались в кофейнях и на рынках. Их терзали горькие мысли.
— В таможнях хозяйничают досмотрщики, в лесах — лесничие, на улицах — полицейские, и все они подчиняются правительству. А вот судейские не признают его власти, — говорил Мустафа. — Даже если оно и обуздает здешних, то со стамбульскими и анкарскими ему не справиться — руки коротки. В каждом мешке орехов всегда найдется несколько порченых. Такие ловкачи есть, что к любому замку ключ подобрать умеют.
— Что ты несешь! — возражал Абдюлхалим. — Придержи свой язык. Слава Аллаху, хватает еще честных чиновников, их большинство. Только эти судейские совсем зарвались. А важные ходят — не подступись. Посмотришь на такого — ни дать ни взять сам пророк.
— Ну и черт с ними! Пусть сидят на своих местах. Мы и малым числом делаем свое дело. Что нам до других?
Разговорам не было конца.
— Ты же знаешь Мухаммеда Унлю. Его люди гоняли на двенадцати мотоциклах через границу. Наши товарищи их часто ловили. И что он — сидит в тюрьме? Как бы не так! Восседает в меджлисе. Депутат. Наш с тобой представитель. Предложения вносит.
— А я знаю пограничников, которые находят пакеты чая в кустарнике. Неплохую премию получают — триста лир. На затычку небольших дыр хватает. Но этих контрабандистов ничто не исправит — пропащие они люди.