— Ну, может быть, и так… — усмехнулся Михеев, подумав про себя о водителе: «Разговорчивый товарищ попался… Не чета моему полярскому шоферу Павлу… Из того подряд трех слов прессом не выдавишь…»
— Во-вот… А сколько тебе лет, а?
Михеев удивился, но ответил сразу:
— Пятьдесят два.
— У-у… Выходит, ты побывалей…
— И что же? — равнодушно поинтересовался Михеев.
— Да как что!.. Я тоже не ясельный… Памаешь, браток, история у меня выходит… И вроде бы знаю я, как мне в ей быть, а потом вроде не очень… Нианс, памаешь, один мешает.
— Что-что, простите? — переспросил Михеев, не поняв слова.
— Нианс, говорю. Ну это тонкость такая… Тебе куда в Москве-то?
— На Сретенку бы.
— Почти по пути… Подвезу. Ты, поди, из начальников будешь?..
— А что?
— Да ничо… Я вот тоже такого вожу. У вас с им шапки одинаковые. Добрый мужик. Плохого ничо не скажу. Мы с ним сладились-то еще давно… Вот он мне сёдня каникулы и устроил. Ехай, говорит, Федор Михайлович, стряхнись… Работа не Алитет. Все про меня знает, как и я про его… Мы еще с ним в Братске начинали. Про Братск-то, конечно, слышал?
— А как же…
— Вот он меня сюда и впустил, в Москву-то вашу… Прописал. Комнатенку выбил. Одиннадцать метров… Мне хватает… Один я покуда. Тебе, наверное, не интересно, а? Кемаришь… Устал, поди?.. Если что, скажи — помолчу.
— Что вы, Федор Михайлович, я слушаю… — успокоил его Михеев, хотя действительно говорить ему не хотелось: в теплой машине пришла усталость…
Водитель, услышав, что его назвали по имени-отчеству, опять внимательно посмотрел на Михеева. Удовлетворенно кашлянул и сплюнул в раскрытое оконце…
— Дак вот, дорогой… Как бы это тебе попроще… Памаешь, был я сейчас у своей тут одной. Женщины. Мы с ей уж так с год, однако… она меня на порядок моложе. В Москве работает. В СУ… Дома строит. Ну, это, знаешь как? Покуда, значит, строит, у ее здесь прописка. И общежитие. А после не знаю… Они сами-то про себя ни хрена толком не знают. С крыши на крышу, как эти… воробышки. А женщина хорошая. Все у нее путем. Из-под Тамбова. Деревенская… Агриппиной зовут. Грушей, если по-ласковому. Я ее, веришь, нет, очень уважаю. Без баловства… Она тоже одна. Самостоятельная… Был мальчонка когда-то от пьяницы, памаешь, да помер… Сергуней звали. Да-а… Чего, я тебе скажу, не бывает на свете… — Он резко притормозил — впереди переключился на красный уличный светофор. — Пешком-то бы ты долгонько до Сретенки-то своей протопал, а? А тут — хлоп и — в дамках… Вон уж и центр скоро…
— Да, — сказал Михеев и посмотрел на часы. Было двадцать минут десятого.
— Торопишься?
— Успею.
— А вот я и не знаю… Ошарашила меня нынче моя Агриппина. Прямо-таки как обухом по башке. Ни сном ни духом не думал… Мы, значит, с ней погуляли маленько, покушали, она и красненького приняла, отгул у нее сёдня… Поездили и так далее, в общем, прекрасно провели время, а после, вот только что, она мне и говорит… Тьфу ты! Как ты, говорит, относишься, если я от тебя понесла?.. Мне, говорит, очень важно это от тебя знать, чтобы, следовательно, и вести себя дальше… А я у ее спрашиваю: давно ли сей факт обнаружился? Она говорит: на втором месяцу я, к вашему сведению, — и губу поджала… Доигрались, мол, Федор Михайлович, решать надо… Я задаю ей вопрос — это что, Груша, решать-то?.. А то, говорит, что мне теперь с ним прикажете делать?.. И на живот себе пальцем показывает… Я ведь, говорит… без кола без двора… Я ей говорю — ну и что? Я-то, мол, здесь, вот он… А она говорит — не знаю… Мы с тобой, говорит, не законно… В общем, выразилась… Ну в том смысле, что не муж и жена…
— Я понимаю, — кивнул Михеев.
— У меня, говорит, на тебя никакой надежды не имеется. Ты, говорит, шоферюга… включил зажигание и — привет… Ну и слезы. И понесла на меня, рта не дает открыть… Езжай, говорит, отсюда, пока цел. Все вы, говорит, одним мазутом мазаны… Я было к ней, давай унимать, а она дверь ногой бух! — и шипом на меня, это чтобы в общежитии другие не слыхали, катись, мол, и все… Прямо с ума сошла. Разгорелась так… Я дверь приоткрыл и говорю ей — ты погоди, дура баба, охолонь малость, воды испей… Ты же, говорю, для меня дорогой человек… Это же мне в радость, если ты родишь мне… Памаешь, говорю, ты рожай мне его, рожай, не дури… Ему-то, говорю, — и на живот ей показываю, — только во вред такая вот вшизофрения…
— А она что? — искренне поинтересовался Михеев.