— Алексей… Егорович, — позвала его Ани, — посидите один… хорошо? Я… мне надо… — Она показала куда-то глазами.
— Ну, ну… — закивал Кряквин. — Иди, иди…
Ани бесшумно поднялась, еще раз улыбнулась ему и пошла по проходу между столиков. Кряквину запомнилась ее легкая, упружистая походка и волосы сзади, красиво уложенные тугим, сложным витком.
— …И за что же мы выпьем, Михеев? — спросила, поднимая рюмку, Вера Владимировна, когда они сели за стол.
— За вас, — сразу же ответил Михеев. — Честное слово, вы сегодня прекрасно выглядите…
Гринина усмехнулась:
— Если учесть, что это уже действительно сегодня…
Он посмотрел на часы.
— Да-а… Уже сегодня. Время… Я вот, пока вас дожидался, сидел… Толстого листал, думал… Тихо у вас, хорошо… Потом слышу, кто-то разговаривает. Вон там, за окном… Штору отогнул — никого нет. Темно…
— Там боковая стена кинотеатра, — сказала Вера Владимировна.
— А-а… Я так и подумал.
— Да… Мне иногда и в кино не надо ходить. Весь текст, во всяком случае, знаю.
— Ну вот… Слышу, значит, разговор. Говорят мужчина с женщиной…
— Как интересно… — подначила Вера Владимировна.
— В самом деле. Не смейтесь, пожалуйста… Мужской голос спрашивает: «Ты смерти страшишься?»
— О-о…
— Да. А она ему отвечает: «Ты что, рехнулся? Кто же ее не страшится, косую-то…» Так и говорит про смерть — «косая»… Вероятно, простые люди разговаривают…
— И что дальше?
— Мужской голос говорит: «А я вот не страшусь. Не страшно мне совсем…» Та ему тогда: «Ну, так и спи, чего, мол, думать-то про это…»
— Правильно говорит, — улыбнулась Вера Владимировна.
— Подождите. Еще не все. Он ей опять: «Так не смерти страшно. Забудут про нас с тобой — вот чего пострашнее…»
— Так… — серьезно сказала Вера Владимировна. — А она ему что на это?
— Она говорит: «Да, забудут… Всех позабудут. Всех…» Причем грустно сказала это…
— А он?
— А он молодец… Помолчал и говорит: «А вот Степана Разина не забыли… Век помнят».
— Ну и что? — разочарованно пожала плечами Вера Владимировна. — Почему это вас так встревожило? Ерунда какая-то…
— Да нет… — задумчиво произнес Михеев. — Только не ерунда… В общем, не знаю. Но что встревожило меня это — точно… Я же сегодня у министра был. У Сорогина… И он мне под конец прозрачно так намекнул… Не пора ли, мол, тебе, Михеев, освободить свое место…
— Прямо так и намекнул?
— Да, представьте себе. Я же вам говорил, что не стал выступать на совещании. Не взял слово… Хотя и готов был, и текст в кармане пиджака лежал… Ровно на десять минут…
— Почему же не выступили? Испугались?.. — вкрадчиво спросила Вера Владимировна.
Михеев хмыкнул. Отодвинул рюмку и встал. Отошел к дивану и резко повернулся.
— Ну а если?.. То что?.. Вы думаете, мы, руководители предприятий, чугунные?..
Вера Владимировна повела головой, поправила очки, вытряхнула из пачки сигарету и, разминая ее в пальцах, сказала:
— Видите ли, Михеев… Страх человека за себя, за свою безопасность…
— Шкуру… — язвительно вставил Михеев.
— И за нее тоже. Не перебивайте, пожалуйста… Заставил человека выработать в результате тысячелетий… целую систему самозащиты…
— Вы хотите сказать — технику безопасности?
— Вот именно.
— Про это мне сегодня уже пришлось толковать…
— С кем?
— С министром. Но это не важно. Я слушаю вас…
— Так вот я и думаю, Михеев… Что же нравственно? Сам страх или вот эта техника безопасности?.. Я где-то читала… не помню… что в момент испуга люди оказываются именно такими, какими они и являются на самом деле, понимаете? — Вера Владимировна тоже встала и, выговаривая все это, протягивала к Михееву руки, медленно соединяя ладони. — Психологи, например, так и считают, что испуг человека, страх его за свою безопасность — это своеобразный промежуток между нажитыми человеком навыками… И что именно в этом, обнажаемом страхом, промежутке как раз и проглядывается подлинная натура человека. Сущность ее…
Михеев слушал очень внимательно, наморщив лоб.
— Кто его знает… — сказал он задумчиво. — Может быть… Хотя для меня все это кажется слишком мудрено… Давайте тогда постоянно держать человека под дулом у стенки. А?..