— …какой он все-таки интересный… — вперехлест судачили между собой о Студеникине женщины.
— И талантливый…
— Совершенно не понимаю, почему наш Михеев так легко отпускает его с комбината?
— А при чем здесь Михеев? Кряквин…
— Да ну?.. Вы в курсе?
— Не знаю, не знаю…
— Перестаньте! Интересно же…
— За-ви-ду-ет.
— Кряквин Студеникину?!
— А что?
— Не-ет, да что вы?! Тут что-то другое. Может быть, Михеев?
— Михеев мне нравится. Он хоть и бука, но-о…
— А Кряквин?
— Фи-и… Грубиян.
— Зато…
— Не знаю, не знаю… Вот Михеев — это…
— Он, говорят, не стал выступать в Москве…
— И правильно сделал.
— Почему?
— А нечего! Нечего на рожон лезть. Я, например, своему всегда говорю — сиди и помалкивай больше…
— А вот Кряквин бы, говорят, выступил…
— Ну и что?
— Не знаю…
— …он, значит, поглядел на нее, вроде не беременная… Не видать живота-то. И спрашивает: «Простите, сударыня, на каком вы месяце?» А она ему: «Всего полтора часа. Но я так устала!» — досказывал Шаганский анекдот Конусову.
— Смешно…
— …звоню я, звоню Толмачеву на склад — занято. Полчаса наяриваю по телефону — занято! Хватаю машину — к нему. А он сидит как дундук с трубкой около уха и глаза закрыл. Ну, думаю, когти отбросил. А он как заорет: «Го-ол!..» Оказывается, его жена трубку дома к приемнику приставила, и он за хоккей болеет. Вот так мы и работаем! — гневно осуждал кого-то Клыбин. — Гнать надо таких с производства! Как вы считаете, Альберт Анатольевич?
— …трех экскаваторов не хватает. Руками я, что ли, вскрышу должен вести?
— Зубами, — меланхолично сказал Беспятый и вдруг запел:
И постепенно смолкли все за столом, удивленно глядя на Беспятого, что, откинувшись головой на спинку стула, вел и вел эту печальную, никому не знакомую здесь песню негромким, с приятной хрипинкой баритоном…
Гимов набросил на плечи ремни аккордеона и одними басами оттенил светлую, раздумчивую грусть этих слов…
Беспятый умолк, полез в карман за папиросами, закурил, а в зале все еще продолжалась тишина… Потом кто-то захлопал.
— Егор Павлович, простите, — сказал Студеникин. — Что это вы пели? По-моему, очень старое что-то…
Беспятый меланхолично наполнил свою рюмку и встал.
— Безусловно. Ее моя матушка поет, сибирячка… Вот уж кто это дело умеет. У-у… За матерей наших прошу принять… За родительниц!
Все с чувством выпили.
Гимов, шептавшийся о чем-то с Гороховым, заместителем директора комбината по капитальному строительству, поднял руку:
— Прошу слова! Мы вот тут с нашим капитальным строительством сейчас совещание провели… И вот что решили. Вы, конечно, в курсе, что послезавтра в городе состоится официальное открытие наконец-то построенного плавательного бассейна. Так вот… Вениамин Александрович Горохов, под чьим чутким надзором и строился так долго и нудно бассейн… имеет при себе ключи от него и разрешает потихонечку опробовать водичку. Кто за?
Все подняли руки.
— Принято единогласно.
— Только потихонечку, потихонечку, товарищи! Без шума!.. — тонким и писклявым голосом закричал Горохов.
— Пойду на рудник позвоню… — наклонился к Беспятому Тучин.
— А что?
— Так. Мало ли…
Из глубины материально-ходовой штольни возник сначала яркий глаз электровоза, а затем и весь состав, качающийся, с пустым консервным грохотом подвалил к конечной остановке. Вместе с отработавшей сменой вылез из вагончика, лязгнув страховочной цепочкой, Гаврилов — начальник первого горного участка. Такой же, как и все здесь, — в робе, с лампой, зависшей на плече, в пластиковой каске, в резиновых сапогах, с подвернутыми голенищами.