— Это еще аб какой Зынаиде? — передразнил Серегу Григорий.
— Шапкиной Зынаиде.
— Зинке Шапкиной, что ли?
— Да, Шапкиной. Ты знаешь, Григорий, что у нее ребенок будет?
— Чево-о? — Григорий даже малость оторопел, а после неподдельно расхохотался. — У Зинки! Кто же у ей папашей-то избран, интересно? Уж не ты ли, а? Али ветерком…
— От тэбя будет. Исключительно, — сказал Серега очень твердо.
Смешок оборвался. Сделалось очень тихо, и в этой наспелой тишине где-то далеко-далеко, на соседнем горизонте, отзвучал приглушенный породой взрыв. Стучала по лужам вода, и пар от дыхания курчаво слоился в ламповых струях.
— Это какой же такой ее гинеколог прощупал? — выговаривая этот вопрос, Григорий враз опустевшим нутром почувствовал — смолотил одним языком… Головой же, против своей воли, вдруг легко и прозрачно оживил в себе ту, давнюю по времени, картину.
…Небо над береговыми соснами потеряло дневную силу, и вот-вот должен был означиться закат… Горы натаскивали на себя дымчатое покрывало, и солнечный гвоздь, как бы стачиваясь, отошел от лодки, прикрытой тальниковой нависью, на самую середину озера…
Чайка, надрывая безвзмаховый овал, круто поклонилась ребристой, как шифер, воде, макнула в нее натянутые азартом проволочные ноги и тут же — без ничего в них — пружинисто подобралась вверх, роняя медленные-медленные капли…
Зинка села, натянула на острые коленки измятое платье и, зажав уголком губ шпильки, глухо спросила:
— Ну, что… доволен?..
Григорий ненужно потрогал рукой воду, вглядываясь в нее, и вдруг увидел под лодкой тонущие уже, розовые Зинкины трусики… Хотел было потянуться за ними, но так и не шевельнулся… Тело его набухло какой-то разрытой, спокойной истомой, и он, закрывая глаза, ответил Зинке беззвучно, про себя:
— Ничего, ничего…
Откуда было знать тогда им, троим, — Зинке, Григорию и чайке, снова стелющей над озером бесшумный овал, — что видел все это сейчас еще один: бурильщик Сыркин, оказавшийся в тот день на том же озере?..
…Сыркин, по-кошачьи поднимая ноги, чтобы, не дай бог, хрустнуть веткой или издать другой какой звук, старательно-старательно выбирался из береговых зарослей…
На роже его, лошадино вытянутой, исклеванной оспой, потно плавилось жирное, млелое довольство…
— Да отключи ты его! — яростно махнул на Серегин фонарь Григорий.
Ближняя лампочка ортового освещения теперь была метрах в двух-трех, и лицо Григория прикрылось сумеречью — едва-едва серело.
— Ну?.. Чего дальше-то, кореш?
— Я пришел к ней. Отобрал водку. Сам стал пить… Она рассказала. Плачэт. Удавлюсь, говорит… Плохо Зынаиде. Совсем нэлзя пить… Так. Вообще, у меня есть идэя. Я тэбе потом скажу. Сырьозно. Зынаида мне нравится. Вот. А теперь ты говори, Григорий…
— Фу-у… — выдохнул из себя Григорий. — Да-а… Думал, хуже не бывает, а наутро еще хуже. Ты послушай, Гамлет. Я же с ней месяца три, как оборвал. Наглухо! По обоюдному согласию, так сказать. Поезд ушел… Чего его ворочать? Да и было-то у нас с ней… Ты же сам знаешь, я первым не трогаю. Никого… Сами же они лезут. Сами! Понял?.. Ну, жалеешь-жалеешь, до невмоготы. Я же тоже не из дюраля… А так-то она… ничего… Добрая баба.
— Правылно. Добрая она. Очень даже добрая. Только болтают про нее… Сыркин, собака!..
— Ну, этому я глаз выну по-быстрому. Чтобы на анализ отнес.
— Нэ надо. Я сам. Ты, вот ты, как дальше думаешь?
— Да никак пока. Я это дело и не планировал. Может, аборт пускай?
— Она нэ будет аборт. Ты у нее первым был. Так.
— Да ты что, Серега! С коня упал?.. Я… я — у Зинки первым? Чо ты можешь знать?
— Я все знаю. И с коня я нэ падал. А ты у нее первым был. Зачем врешь? Гдэ твоя совесть?..
Григорий ссутулился, замер… Мгновенной вспышкой возникло перед ним Зинкино, перекрытое белокурыми прядями волос, мечущееся лицо… И стон. И вскрик. И шепот — горячий, упрашивающий, сбивчивый: «Гри… Гриш… Грише-е-енька!.. Ми-лый… Я же… не на!.. Не на-а-а…» Он мотнул головой, полез за папиросами, сплюнул и вдруг сказал глухо:
— Слушай… А не пойти ли тебе, а?.. Чего ты тут из себя ангела корчишь?!
— Нэ шуми, Григорий. Я тэбя нэ боюс. Мы с тобой вместе в дэсантных войсках служили. Понял?
— Врежу… — отчетливо посулил Григорий.
— Тогда я тэбе тоже врэжу.
Григорий включил лампочку и долго разглядывал лицо друга. В конце паузы неожиданно рассмеялся и сказал с заметным теплом в интонации: