Стеклянная дверь в телефоне-автомате была разбита. На аппарате настыла горка снега. Григорий набрал цифры, приспособил к уху ледяную трубку и подул на снег.
— Нижний? Это диспетчерская? Привет, Люся! Я тебя по голосу… Ага. Не говоришь, а поешь… Кто-кто? Гаврилов. Только Гришка. Поняла? Ну, ладно, ты мне это… кто там сегодня на водопое стоит — Дерюгина или Шапкина? Шапкина? О’кэй. Работай, работай… — Он повесил трубку, сгреб с аппарата ладонью снег и, выжимая из него капли, вернулся домой.
— Ты что это? Из дому позвонить не мог? — спросила мать, появившись на стук из кухни. — Сейчас ужинать будем.
— А-а… — отмахнулся Григорий. — Дай мне червонец.
— На что?
— Надо.
— Собираешься куда?
— Спросила она встревоженно, — перехватил интонацию Григорий, — и в глазах ее засияла скупая слеза.
— Болтун, — сказала мать.
— А кто чо возражает? Но, понимаешь, и болтунам червонцы трэба.
— На водку, что ли?
— Еще не знаю.
— Тогда садись ешь, я тебе налью. Что шляться-то? Отец придет скоро.
— Это хорошо, мать. Но — понимаешь… Не тот случай. Мне опять не повезло в любви, и разговор, стало быть, выйдет сама знаешь какой, так что буду кирять в одиночку, как поступают настоящие алкаши. Тебе это не усечь. Ты, мать, женщина.
— Куда уж нам… — Она вздохнула. — И ночевать, поди, не придешь?
— Приду.
— Сказал бы уж, чо у тебя, а? Все спокойнее…
— Потом. Летом. Все же нормально. Не бойся. А я поплыл, ладно?
— А деньги?
— Обойдусь. Это я так — проверить тебя… На жмотство, — Григорий подмигнул матери, поправил шарф и шапку, вышел, гулко прихлопнув за собой дверь.
Он еще не знал, о чем станет говорить с Зинкой. Но — во всяком случае — уж не скулить. То, что ему сообщил Серега, было, конечно же, неожиданно. Даже совсем как-то не так… У Зинки ребенок? От него? Чешуя!.. Сидя в пустом автобусе, Григорий кисло соображал, и что-то явно не склеивалось в его соображениях… Во-первых, он ей ничего не сулил, как некоторые… Нагородят бабе с три короба, а после суетятся. У них было все как обычно. Гитара, то-се, песенки, поцелуйчики. Не впервой такое, и сама же и ускорила близость. Он ее на озеро не тянул, пришла, намекнула, а он намек понял — поехали… Ну а то, что она оказалась не тронутой до него, так он-то при чем тут? Сказала бы если б с ходу, что, мол, так и так — он бы и не полез. Точно. А когда уж пошло — разве остановишься?.. Тут уж за тебя кто-то другой думает… И по времени опять же липа получается. Это когда все было-то, а она — на тебе — вспомнила и понесла… Он уж и позабыл, когда они в последний раз… У баб же никогда ничего не поймешь. То им хорошо, а после, от этого же хорошего, — плохо…
Григорий расколупал ногтем уже затянувшуюся наново ледком смотровую дырочку на стекле и совсем ненужно уставился в нее глазом. Ему вдруг припомнилось, как пахли Зинкины волосы… Хорошо! Каким-то луговым, солнечным ароматом… Привиделась и грудь ее — соски стояли поврозь, твердые-твердые. Он еще сказал ей — как молоденькие маслята, шляпенциями вперед… А под животом шрам, напоминавший туго затянутую шнуровку волейбольного мяча. «Аппендицит это… — сказала Зинка. — Еще бы маленько опоздай — померла. Знаешь, как больно было?..» А Сыркину он, точно, паяльник начистит. Это он, сортирный писатель… Ничего. Нельку тоже не жалко. Пущай теперь с Юсиным жмется. Он — начальник. От него горячее… А с Серегой они уладят. Уладят… Как-никак — кореша. В одной эскадрилье служили, тянули до дембеля. Чо вот только Зинке-то говорить? Хрен ее знает.
Был бы он ну хоть вот столечко виноват — другой коленкор. Уж не слинял бы… Кого бояться? А тут как обухом по затылку. Может, жениться на ней, а? И все чин чинарем?.. Во матушка бы обрадовалась! «Тебе же пора, — говорит. — Двадцать восемь уже… Смотри — измылишься…» «Мать у меня человек, — думал Григорий. — Душа… С ней хоть об чем толковать можно. Все усекает… А может, плюнуть и вернуться домой? — Григорий снова прицелился глазом в дырочку и по мельканию огней догадался, что уже въехали на рудничную территорию. — Ладно… — решил он. — Чего мандражить… Потолкуем с Зинкой. Хуже не будет. Послушаем, что она ему… А потом, с какой такой стати ему в пакостниках ходить? Все должно быть путем…»
— Здорово! — сказал Григорий. Голос его слышно раскатился по безлюдному коридору бытовки.
Шапкина, не глядя и без ответа, наполнила стакан газировкой. Стукнула им о прилавок.
— Не промахнись, Асунта!
Зинка подняла глаза на сказавшего эти смешные слова из названия фильма и… вздрогнула. Как в портретной раме стоял перед ней Григорий Гаврилов. Широкоплечий, скуластый, красивый…