Низкорослый Сыркин, уже основательно подстегнувший себя хмельным, так и сиял всеми рябинами рядом с могучей, цветущей цветастым платком Агриппиной. Ему до жути хотелось туда, в цыганочку, и он посмотрел снизу вверх на жену, вопросительно вытянув и без того оттопыренные губы… Агриппина, гордая своей семейственностью, пропела:
— Иди, иди, Семушка… — и подправила на нем белое, шелковистое кашне. — Токо не очень уж… А то в сердце заколит…
Сыркин рванулся в круг… Забил бурками неслышную чечетку, заорал невпопад с гармонью:
Агриппина не выдержала — тоже пошла вокруг Сыркина, потряхивая плечищами… Изловила момент и тоже басовито, надрывно прокричала частушку:
Сыркин смахнул с головы шапчонку, хлобыстнул ее самозабвенно под ноги, в растоптанный снег, продолжая с серьезным, ошалелым лицом выкрикивать частушки.
Гармонь частила на пределе громкости, разъедая ритм остро мелькающими ребрышками расписных мехов. Кивали друг другу, пошатывались над колонной портреты передовиков. Среди них и Григория Гаврилова и Сереги Гуридзе…
Серега тащил на плечах чьего-то парнишку. Рядом с ним подвигалась раскрасневшаяся Зинка в белом пуховом полушалочке…
Парнишка брыкал ножками, кричал Сереге, показывая на портрет:
— Это ты, дядя?!
Серега смущался…
И опять приостановился бурлящий ход праздничных людей. Иван Федорович Гаврилов с Юсиным прикрылись от ветра за воткнутые в снег транспаранты. Стали покуривать. Левая рука Гаврилова недвижно обвисла на темной ленте. Из-под рукавного обшлага бело и твердо виднелся гипс. Иван Федорович раздышал отсыревшую папиросу и хмуро сказал:
— Мы-то хоть с планом идем, а вон стройтрест за бесплатно. На халтурку музыкой пользуются.
— Праздник для всех, Иван Федорович. — отозвался Юсин и помахал Неле рукой: мол, я здесь…
— Это я и без тебя знаю. Потому и не нравится мне эта… уравниловка. Раз демонстрация, значит, и демонстрируй… чем в натуре богат.
— Да мы же сами-то только-только вытянули квартальный.
— Во-во! Так бы и надо было вот на этих штуках написать, — Гаврилов мотнул подбородком в сторону ближнего транспаранта «Шире развернем социалистическое соревнование!». — Вытянули квартальный на соплях. Стыдно!..
— А если весь район завалится? — продолжал Юсин.
— Тогда… Тогда никаких ему демонстраций. А в газете, в траурной рамочке, — «они, мол, позорят Первомай…». Понял? Для неспокойной совести какой праздник? Ты вот что скажи — как там со взрывом-то? Закончили расследование?..
Юсин задумчиво покусал нижнюю губу:
— Да вроде бы закончили…
— Ну? — нажимал Гаврилов.
— Комиссия считает, что разрушения, обнаруженные ею, — монотонно, как пономарь, завел Юсин, — в сто восьмидесятом скреперном штреке и в шестнадцатом орте вызваны взрывом в тысяча шестьсот семьдесят третьем пальце восстающей двух тысяч килограммов взрывчатого вещества типа аммонит шесть ЖВ, который был применен на массовом взрыве над сто восьмидесятым скреперным штреком двадцать шестого февраля данного года… Далее подписи… И моя в том числе.
— Так… — сказал Гаврилов, внимательно прослушавший этот воспроизведенный по памяти Юсиным документ. — А какого ж ты хрена паясничаешь?..
— Не знаю… — вздохнул Юсин. — Больно легко мы свалили все на отказавшую взрывчатку того, февральского, взрыва… Хотя по логике так вполне бы могло случиться.
— Короче.
Юсин хитро покосился на Ивана Федоровича:
— Да вы не нервничайте… Конечно, все могло быть… При том взрыве часть взрывчатки не сработала. Бывает? Бывает… В процессе выпуска руды она вместе с минным карманом осела к рудной пробке в пальцевом восстающем…
— Ну…
— …и взрыв фугаса, который поставил Григорий, явился инициатором взрыва ее… Вот и фугануло.
— А ты бы чего хотел? — зло спросил Иван Федорович.
— Правды, — с ходу ответил Юсин. — Был я у Григория в больнице.
— Ну?
— Он как-то странно молчит.