Поздний вечер скопил над Полярском звезды. Улочки были тихи и пустынны. Дневная поземка хорошо приплотнила дорогу, и снег, упруго вминаясь под шагами, похрустывал. Где-то вдали, за домами, одиноко и пусто взлаивала собака. Темные флаги свисали над тротуарами недвижно. Пахло свежей водой и еще чем-то свежим и новым, чем обычно и пахнут с приходом весны заполярные ночи.
— Я стихи сейчас вспомнила… о весне, — тихо сказала Ксения Павловна. — Хотите?..
— М… — непонятно отозвался Кряквин, сосредоточенно шагающий в метре от нее.
— Я только вторую строчку забыла, никак не могу вспомнить. Без нее будет, ладно?
— Не надо совсем.
— Слушаюсь… — не сразу нашлась Ксения Павловна.
Они замолчали. И так, молча, прошли еще с половину квартала, все в том же метре друг от друга… Ксении Павловне очень хотелось приблизиться к нему, взять его под руку, но она почему-то не решалась сделать это, и эта нерешительность ее мучила и мешала ей. Она знала, что все равно, через квартал или два, обязательно решится на что-то, отчего у нее заранее слабело в коленях, но пока она терпеливо шагала в метре от Кряквина, стараясь идти в ногу с ним. Изредка Ксения Павловна взглядывала на Алексея Егоровича, и тогда видела его четкий профиль с парком возле губ… Она была уверена, что и он сейчас думает о ней, думает… думает и что вот сейчас, перед лестницей от Дворца культуры, он ей обязательно что-то скажет…
Снег хрустел и хрустел, и все ближе и ближе придвигалась навстречу темная, с тыльной стороны, громада Дворца культуры…
— Что же вы Ивана-то Андреевича одного оставляете? — неожиданно, не о том совсем, что бы хотелось ей, резко спросил Кряквин, и Ксения Павловна снова увидела его губы и курчавинку пара возле них.
Она… нерешительно… приблизилась к нему, сбивчиво думая о том, что вот сейчас… сейчас… скажет… чтобы он… нет, он сам… нет, она скажет… нет, он сам догадается поцеловать ее, и… остановилась, так и не сказав ничего… Кряквин тоже остановился, вынимая из кармана папиросы…
— Неладно это как-то все получается… — В его ладонях с шипом мигнул белый столбик газового огня. Кряквин глубоко затянулся. — Неладно… милая моя…
Последние слова он выдохнул на пределе презрения к ней, и Ксения Павловна, ощутив это, невольно зажмурилась…
Хрустнул снег… Хрустнул еще… Она не сразу открыла глаза и увидела… стремительно отдаляющийся от нее за дворцовый угол… черный силуэт Алексея Егоровича.
Николай распахнул окно, уселся на подоконник и с наслаждением, всей грудью, вобрал в себя пахнущий талостью воздух. Из номера только что удалилась уже надоевшая ему до чертиков, основательно подгулявшая компания: режиссер, оператор, художник и две актрисы… Одна из них ни с того ни с сего закатила вдруг истерику, съездила по морде оператору, и ее кое-как, объединенными усилиями, утихомирили… А поначалу-то все было нормально. И день получился удачным. Съемка демонстрации — Николай работал сегодня в живой натуральной массовке — прошла без сучка и задоринки, и режиссер был доволен. Он весь вечер открыто хвалил Николая, восторгался без меры — перебрал коньяку — его игрой, чем, по-видимому, и вывел из себя актрису… У нее-то как раз сегодня не заладилось, пришлось гнать дополнительные дубли, покуда она не раскрепостилась и не выдала в объектив то, что надо… В общем, все… банально… Банально и пресно… Прокурили весь номер, разворошили его, наорались и разошлись… Тысячу первый раз одно и то же… Проветрим сейчас и спать, думал Николай… Жизнь продолжается. Через недельку конец съемок, и он свободен… До тонировки, до дубляжа, до павильонов на Мосфильме…