— А гдэ Зынаида?
— Справок грузинам не даем.
— О-о… А как тэбя звать, нымфа?
— Офелия.
— Шекспира знаешь?
— Конечно. Сейчас только пил здесь воду.
К толкучке возле сатураторной подошли Тучин с Гавриловым. В касках, робах… Иван Федорович через головы заглянул — чего это они тут давятся?.. И увидел жену Михеева… Отпрянул. Сдвинул на затылок каскетку и присвистнул удивленно…
— Это же знаешь кто? — спросил Тучина. — Супруга Ивана Андреевича.
— Но?.. — Тучин привстал на носки. — А чего она тут?..
— Развлекается, видно…
А Ксения Павловна продолжала азартно работать. Белый халатик Зинки шел к ее лицу, и вообще она, расцветая от повышенного к себе внимания, от грубоватых, добродушных шуток, чувствовала себя хорошо.
— Ой, братцы, обпился! — орал кто-то.
— Дуй в туалет, — со смехом отвечала ему Ксения Павловна. — Здесь не моги!
— Черт-те что! — сплюнул Иван Федорович. — Пошли, Павел Степанович… Бабенка с жиру взыграла. Ее б сейчас в оглобли да этим… кнутищем!
Коридор опустел. Ксения Павловна закрыла амбразуру. Сняла халат и вытерла полотенцем руки.
— Спектакль окончен, Зина… Все.
— Вы где это так? — спросила она.
— Там… — улыбнулась Ксения Павловна. — Далеко-далеко… — Она залпом выпила стакан. — Уф-ф… Устала.
— А вы что, в бога верите? — Зинка показала на выбившийся наружу из-под красивой рубашки с отложным воротником крестик.
— Не знаю. Наверное, нет…
— А вот моя мама по-настоящему верит… Ей со своим богом хорошо.
Ксения Павловна прислушалась к Зинкиному голосу. В нем отчетливо прозвучала грусть:
— Я маме письмо написала, чтобы она за Гришины глаза помолилась…
Ксения Павловна вскинула руки за голову и расстегнула на шее цепочку.
— На. Подари своей маме… У меня ведь своей-то давно уже нет… Некому за меня помолиться, Зинуля…
— Да вы что?! Не надо…
— Бери, бери. Безо всяких… А я у тебя на память вот это возьму, не возражаешь?
— «Воскресение»? Да вы ж, говорите, читали его?
— Это не важно… — Ксения Павловна бережно огладила книгу. — Отдаешь?
— Берите, конечно…
— Ну… Спасибо тебе. А теперь я пошла. Прощай, Зина…
А еще в этот день далеко от Полярска в горах вскрылось озеро. И случилось все так… От полудня задул из распадка прерывистый, вкрадчивый ветер. Пах он мокрой смолой, лисьей псиной и солнцем, что весь день напрямую давило снега…
Старый лось шел по озеру, будто танцуя… Высоко поднимал нервно-тонкие, длинные ноги… Слушал ветер ноздрями. Глаз косил настороженной, лаковой темью, а с отвисшей губы, над игольчатым льдом, неотрывно тянулась бесцветная нитка слюны…
Посередине пространства лось застыл на мгновение. И расставил пошире голенастые задние ноги. Запустил под себя желтоватой, шипучей струей… Фыркнул звучно и, вскинув горбатую, черную морду, почесал на спине тусклой плоскостью рога… Это было приятно ему, и по шкуре прокатилась комками сладковатая дрожь…
Лось шагнул было снова, и вдруг… под раздвоенным, острым копытом… разом вспухла без шума вода… Лед расшили ползущие, скользкие трещины, а потом уже привстал над всеобщим покоем прожигающий нервы пронзительный треск…
Три прыжка, три отчаянных, страшных пролета, сделал лось, ненамного приблизив заросший кустарником берег, и… обрушился в воду… Всплыл, мотая рогами, забился, стараясь взобраться… Грудью шел на таран. Кровь окрасила тонущий лед…
Лось боролся за жизнь и трубил, сообщая об этом… И кто слышал тот зов — никогда не забудет его…
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Стояло раннее-раннее парное утро… Над отсыревшей бетонкой, ведущей в аэропорт, дыряво висел в безветрии легкий туманец. По всему было видно, что день обещает быть добрым и ясным. Тундровые пространства так и сочились свежайшим зеленым наливом; озерная вода электросварочно бликовала, отлавливая солнечный свет, и только далеко-далеко, в верхних расщелинах гор, странно и неподвижно белели снеговые заплаты.
Павел, молчаливый шофер Михеева, гнал машину на большой скорости. Кряквин и Варвара Дмитриевна, одетая в молодящую ее голубенького цвета штормовку, тоже молчали на заднем сиденье. Кряквин откровенно дремал, основательно навалившись плечом на жену. Варвара Дмитриевна терпела, не думая об этом… Не думала она и о том, что вот опять ее Алексей улетает в Москву, хотя и знала, для чего он туда направляется… От вчерашнего долгого и сложного разговора ее мужа с Верещагиным у них на квартире, а разговор этот затянулся за полночь, — Алексей выверял, репетировал снова свое предстоящее выступление в столице, спорил с Петром Даниловичем, доказывал, а Верещагин как бы нарочно и иезуитски оппонировал ему, зная по собственному опыту, что такое оппонирование вполне даже и возможно, — Варваре Дмитриевне запомнилось совершенно другое, никак не относящееся к горячим проблемам комбината «Полярный».