— Вот и лежите на здоровье. Чем прикажете угощать?
— Да уж от рюмки-то коньяку не отказался бы… Не-е… Не повредит, не испортит внешний вид.
Михеев принес бутылку, рюмку и яблоки. Вспомнил про минеральную воду и сходил к холодильнику еще раз.
Сорогин выпил и сильно выдохнул:
— О-о… Благодарствуем. Соколом прошла. Тебе-то нельзя, я знаю… — Он снял с вазы яблоко, потер о рукав и с хрустом разгрыз его. — Да-а… Самое же главное! Слушай, будь другом, подай портфелюгу. Я же сказал, что вставать неохота…
Михеев подал ему портфель.
— Закрой глаза и замри. Я тебе серьезно говорю. — сказал Сорогин. — И не открывай, покуда не разрешу. — Он заклацал застежками. — Во-от… — Зашелестела бумага. — Та-ак… А теперь гляди!
Михеев открыл глаза и увидел на журнальном столике чашку Веры Владимировны. Почувствовал, как кровь приливает к лицу…
— А-а! — восторженно забасил Сорогин. — Ну, что скажешь? Из кучки дерьма, прости за выражение, конфету сделали? У-у… мастера!.. Они у меня такое творили… Только диву даешься! Тебе повезло, Михеев… Повезло!
— Да-а… — кашлянул Иван Андреевич. — Абсолютно как целая… Поразительно!..
— Не то слово! Осколки-то, парень, ты не в полном составе представил, видать, торопился… Может, признаешься, чья это штука? Шерше ля фам?
Михеев смущенно повел головой.
— Ладно, ладно, молчи… Меня уже, так сказать, внебрачная половая жизнь не интересует. Увы!.. Теперь мое главное хобби разбитые чашки… А кстати, ты знаешь, что это такое? — Он показал пальцем на чашку.
— Нет, — сказал Михеев.
— Понятно. Бьешь, не интересуясь… Широкая душа! А эта штуковина, между прочим, из кофейного сервизика короля Людовика Шестнадцатого, понял?.. Да, да… Вот, посмотри на донышко… Эта закорючечка его фамильная. Вот так! Чрезвычайно редкостная вещь. Истинный севр. По некоторым данным, ты ведь в курсе, что я неплохо эрудирован по части фарфора и фаянса, и сам кое-что имею наиредкостное… остаточек этого сервиза якобы находился у такого известного в России сахарозаводчика Терещенко. А этот сахарозаводчик приобрел его в Париже на одном аукционе. Да-а… А потом якобы… это уже в тысяча девятьсот шестнадцатом году… презентовал свое приобретение родной сестрице, понял? Нине Дмитриевне… На пятидесятилетие. Ты часом с Терещенками не в родстве? — Сорогин раскатисто захохотал. — Ну, скажи, скажи, а, чья чашечка? Может, я подговорюсь под нее?
— Не скажу, — улыбнулся Михеев.
— Как немой?
— Как Андрей Рублев.
— А он-то что? — удивился Сорогин.
— Он обет молчания давал. Я фильм видел…
— А-а… Ну это кино… Враки художественные, цветные, широкоформатные…
— Сколько же я обязан за такую работу? — осторожно спросил Михеев.
— Нисколько. Это мои заботы. Я для тебя подарок сделал.
— Ну… что вы, Василий Максимович. Так нельзя… Я должен рассчитаться.
— Прекрати, Иван, — приказал Сорогин. — А то я ее живо расколочу! Сам возродил, сам и разобью. Я ведь твои глаза, когда ты меня попросил в больнице об этом, никогда не забуду. Для тебя это было тогда… чуть ли не важнее жизни. Так что уймись по-хорошему. Я человек серьезный… И может быть, добрый…
— Спасибо вам… Тронут.
— То-то, — Сорогин с наслаждением затянулся сигаретой.
— Что же мы водителя-то позабыли? — заполнил паузу Михеев.
— А ему ничего не надо, лишь бы поспать… Серьезно. Во, уникальная фигура! Готов дрыхнуть двадцать восемь часов в сутки. При малейшей возможности!.. Я его так и зову… спящая водительница! — Сорогин заскрипел шезлонгом и взял своими толстыми пальцами чашку. Михеев обратил внимание на какую-то трепетную, чуткую нежность, с которой эти пальцы, желтоватые от курева, держали и ощупывали эту вещь. — Что ж ты меня про актив-то не спрашиваешь? Ждешь, когда я сам расколюсь, да?..
— Да.
— Терпеливый… И хитрый ты, Иван. У-у, насквозь тебя вижу… Твоя, поди, работка-то была, а?
— Что вы имеете в виду?
— Да твоего партизана…
— Кряквина?
— А кого же еще?.. Ты представляешь хотя бы, что он устроил сегодня?
— Не представляю.
— Да вы что же это, братцы мои?.. Он же, как этот… Цицерон! Господи… Порвал на себе тельняшку и все, донага, раздел!.. Не знаю… И, главно, не удержать. Я было его за узду, а он на дыбы! Настырный товарищ, скажу я тебе… Только чем эта настырность окончится, тут я сказать затрудняюсь… У-фу-фу!.. Скажи честно, ты его науськал?