Кряквину вдруг захотелось, чтобы Николай зашел к Анне… Визитная карточка до сих пор лежала в его бумажнике.
— Да, ладно… — махнул он рукой.
— Шерше ля фам? — подмигнул Николай.
— Иди, иди…
— А я тебе тоже хотел одну вещь рассказать… Про Полярск. Но… раз ты такая темнила — не расскажу. Тайну свято сохраню, понял? А история, скажу я вам, граждане и гражданочки!.. Неповторимая! До свидания, мама.
— Бывай, бывай, Абрикосов… — кивнула из кресла мать.
— Салуд, камарадэ! — поднял кулак Николай. — Но Мопассан, как сказала одна знакомая… — Он вышел из номера.
Мать внимательно посмотрела на Кряквина:
— Чем недоволен? Факты на лице…
— Устал, мать. Шибко устал, понимаешь? Но да ничего… Успеем, наговоримся. Как ты-то живешь?
— Как видишь… «А годы летят, наши годы как птицы летят…» — хрипловато пропела она и вздохнула: — Звали нынче на Памир. Большая экспедиция… Не поехала. Барахлит иногда вот здесь… — Она ткнула пальцем в сердце.
Светлая рубашка-кофточка странно деформировала ее возраст, то увеличивая его, то уменьшая.
— А ты здесь надолго?
— Послезавтра назад…
— Как Варвара?
— Ничего… Помаленьку.
— Понятно. В принципе-то я в курсе. Колька рассказывал. Вот уж баламут!.. Черт-те что! Гоняет по свету, как этот… Ты не на этом ли активе был? Я по радио слышала…
— На этом, на этом… — Кряквин встал с кровати и пересел на кресло напротив матери.
— Я тебя нынче во сне видала. Маленьким… Это, говорят, к неприятности.
— Сон в руку, — улыбнулся Кряквин.
— Рассказывай. — Она снова чуть-чуть плеснула в стакан и выпила.
— Не вредно? — Кряквин кивнул на бутылку.
Мать хмыкнула.
— Вот когда до семидесяти дотянешь — поймешь… Он мне валидол заменяет. Так для чего позвал?
— Соскучился…
— Врешь. Варька-то ведь, поди, опять не велела?
— Не велела.
— Я знаю… Мы, бабы, величины постоянные. Что уж втемяшится — колом не вышибешь.
— Не надо об этом, мать. Тебе не все ли равно?
— Да теперь-то… да.
Они замолчали. Задумались.
— Слушай, Алешка, — сказала мать, — а ты не находишь, что мы каждый раз, ну… вот при таких наших встречах… одинаковы?
— Есть что-то вроде… А что?
— Да ничего… Ты начинай, начинай, рассказывай. Вижу же, что не терпится… Изливай душу-то.
Пробно дзинькнул телефон и тут же рассыпал по номеру заливистую, по-междугородному нетерпеливую трель. Кряквин снял трубку.
— Будете говорить с Полярском, — сообщила телефонистка. — Говорите.
— Привет, Алексей Егорович, — донесся до него знакомый голос. — Это Беспятый. Извини, конечно, что мы тебя беспокоим…
— Здорово, Егор. А кто это «мы»?
— Ну… тут компания целая. Я, Скороходов, Гаврилов с сыном и Тучин. Мы до тебя на Верещагина выходили. Думали, он что-нибудь знает, а он говорит — вы на гостиницу «Москва» наваливайтесь. Так что вот так… — Беспятый кашлянул и замялся.
— Говори, Егор, я слушаю тебя, — сказал Кряквин.
— Да нет… Это мы тебя хотели услышать. Выступал?
— Да.
— Ну и как? Жив?
— Приеду — расскажу.
— Речь-то дошла? — допытывался Беспятый.
— Я уже сказал — приеду, расскажу.
— Вот тут Григорий лезет с вопросом — мол, про него говорил?
— Говорил.
— Говорил, говорил, — сказал Беспятый в сторону и через паузу добавил: — А он не верит…
— А ты ему скажи, что вот поснимают нас с работы — тогда и поверит.
— Ну, это ты брось, Алексей Егорович, — забасил Беспятый.
— А-а… Испугался? — улыбнулся Кряквин. — Как у вас там дела?
— Все в норме. Варваре чего передавать?
— Не надо. Я ей сам позвоню.
— Ну, тогда все. Будь здоров.
— Вы тоже. Пока.
Кряквин положил трубку и подошел к окну. Постоял молча. Потом, не оборачиваясь, заговорил:
— Не доволен я, мать, собой… Ужас как недоволен. Вон мужики звонят с комбината, беспокоятся за меня, а мне от этого еще тошнее. Я же за директора сейчас на комбинате…
— Знаю. Колька рассказывал.
— Ну и… горим мы. Синим огнем горим, мать. План-то как на соплях тянем. И что самое интересное, я же знаю почему… Знаю! Вот и рванул сегодня обо всем на активе… А вот пришел сюда, в нумера эти, подумал по дороге и вроде бы понял… действительно, ерунда какая-то! Ведь если бы я своевременно, ну… годика так с три назад заговорил об этом же — во! — это была бы норма! В самый раз! Понимаешь? Короче, сам для себя сочинил я нынче подвиг, тьфу!.. Ты-то, надеюсь, меня поймешь, мать, правильно, а? — Кряквин с надеждой посмотрел на нее.