Аж налился Ледокол. Куснул губу растерянно, но слишком внимательно глядели на него горняки. И он выхлестнул из-за пазухи другую купюру. Хрипло сказал:
— Ладно! А вообще-то уж лучше бы сам пошел.
Довольно хохотнул за всех Гуржап. Семен пододвинул к счетоводу шапку и, когда тот протянул к ней руки, доложил сверху еще один билет:
— Это за Голована. Он бы первым был.
— Спасибо! — протирая пенсне и не глядя на канавщиков, сказал Лева. — Спасибо вам. Спасибо… Ну, а теперь бы музыку. Я слышал, у вас еще есть музыкант?
Запела труба, негромко, слегка надтреснуто, потому что вставил ей в горло Глухарь какую-то замысловатую жестянку.
Семен слушал, задумался, и неожиданно всплыло из памяти что-то далекое-далекое.
…Черная, задымленная станция. Прокопченные тополя. Галки, рвущие вечерний воздух гортанными криками. Желтые станционные постройки. А дальше, за щелястой пешеходной платформой, за ржавым виадуком, под которым сгибаются дымы пролетающих паровозов, за одноруким семафором, небольшая будка обходчика.
Составы громыхали и днем и ночью, пронося мимо будки огни, тяжелый ветер. Отец уходил по частой лестнице полотна за дальний поворот, на откосах качались высокие травы, марево стояло над жирными воронеными шпалами, и рельсы ловили тепло и стуки невидимых поездов.
Гудки… Зависть… Тревога…
Глухарь никогда еще не играл вот так — чуть надтреснуто, грустно. Блик от керосиновой лампы лежал на трубе, а тонкие пальцы канавщика топили и топили клапаны, и звук переливался, мучился, стиснутый чем-то, бился, ища выхода. Профиль Глухаря печатался на стене, лохматый, весь устремленный куда-то ввысь. Когда угас последний звук, инженер выпил, закусил из консервной банки и сказал как бы про себя, не обращаясь ни к кому:
— Странные люди…
Первым обнаружил пропажу денег Котелок. Они лежали у него между страницами книги. Но сообщил он об этом не сразу, а сперва убедился в пропаже основательно, перерыв все свое немудреное имущество. Сказал Лебедю. Тот тоже сунулся в тумбочку и… Дальше засуетились остальные. Жилуха замерла, как перед грозой. Всхлипнул Всем Дали Сапоги. И вдруг заорал Гуржап:
— Кто?!
Огляделись — и пришла догадка, жуткая и томящая: Ледокол.
Нет ружья… Семен заглянул в сенки — лыж нет. На участке только у Пашки были лыжи, охотничьи, короткие и широкие, обитые понизу шкурой.
Пашка… Но как? Почему? Загудела, задвигалась жилуха. У них, у своих, у товарищей?..
Кретов поднялся с койки, жилистый и суровый. Глаза его загорелись холодной, стальной бездонью.
— Он, гад… Надо догнать. Кто со мной?
Но куда пойдешь ночью? Остановились, решили утром.
— Через перевалы на Чаю он не пойдет, — рассудил Кретов, — побоится…
— Резонно-с, — подтвердил Лебедь.
— Тогда, значит, севером… На эвенкийские стойбища подался…
— Сто пятьдесят верст…
— Чешуя! Он на лыжах пройдет… — сказал Кулик.
— И мы пройдем, — сказал Семен.
Всем Дали Сапоги опять всхлипнул:
— Деньги!.. Ох!..
— Не ной, — оборвал его Кретов. — Настигнем — вот этими руками задушу сволочь…
Все посмотрели на его руки, кончающиеся кистями-граблями.
Утром пошли по долинке, по очереди торя тропу, вчетвером: Кретов, Семен, Лебедь и Кулик.
Шли налегке, подгоняемые попутной поземкой. Глухие места лежали вокруг, мрачные. К концу первого дня, обессиленные вконец, догнали Пашкину лыжню: хитрый он, гад, вначале прошел не долиной, а верхом, по склонам, уведя след за кустари и редкий подлесок. Заночевали у костра, сложив поленницу из валежника.
Снова шли вперед, не теряя из виду полуприсыпанную метелькой лыжню. Поднималось солнце и снова падало на гольцы, а они все шли и шли.
— Не уйдет, — скрипел у костра зубами Кретов. — В могилу спрячется — достану…
У Семена плясали в уставшей голове головановские слова: «Недолго музыка играла, недолго фрайер танцевал…»
— Ну, попросил бы, — сказал как-то Кулик, дуя на кружку, — дал бы гаду сколько смог… А так?
Кретов пугал взглядом:
— Так бы не дал…
На третий день после полудня перебрались через затяжной перевал и свалились в долину, пробитую местами черными проплешинами незамерзшей воды. И, выдравшись из кустарника к пустоте, заваленной снегом, увидели Пашку…
Примерно с километр отделяло его от них. Вился дымок костра. Пашкина фигура чернела рядом.
Последние полтора дня Ледокол шел плохо, след рассказал, что у него лопнула одна лыжа, и Пашка вел тропу, помогая преследовать его.