— И какими только глупостями не забивают мозги несчастным читателям, — негодовал я. — Пичкают китами, а публика — ее стоит поманить чем-нибудь заграничным, новым, грандиозным и необычайным, — она уже готова все забыть и не видит ничего у себя под носом. Вот хоть бы наши улицы взять — все они завалены снегом, а скоро будет таять, но никто и не думает засучить рукава и расчистить хотя бы тротуары… — Я все говорил и говорил, гораздо дольше, чем следовало бы, хотя мои остроты не воспринимались собеседником, а язвительные замечания не находили у него отклика. Он только смотрел на меня своими зелеными глазами с воспаленными веками и кивал головой.
— Надо же! — сказал он. — Даже неловко. И как это я проглядел про кита! А ведь, кажется, регулярно читаю газеты. Надо будет непременно отыскать эту заметку и прочесть.
И это все, что я от него услышал. Мне показалось, он заторопился домой только ради того, чтобы побыстрее добраться до газеты. Отказался от моего предложения зайти в кафе чего-нибудь выпить, не пожелал пройтись и продолжить наш разговор, в результате я вернулся домой в прескверном настроении, но с твердым намерением отныне ни с кем не вступать в беседы о ките, даже если кто-нибудь сам заведет о нем речь. С этим я заснул в холодной комнате.
Проснулся я словно после мучительного кошмара. Мне посчастливилось выскользнуть из квартиры, не встретившись с хозяйкой. День выдался тяжелый — я составлял баланс и много часов кряду просидел, уткнувшись носом в расчеты и ведомости. Проходя мимо киоска, не удержался — купил газету. Дрожащими руками раскрыл ее, внимательно просмотрел и с удовлетворением отметил, что о ките сообщений нет. До полудня я ни с кем не обмолвился ни словом, но тут черт принес машинистку Цану, в последнее время столь упорно увивавшуюся вокруг меня, что это бросалось в глаза окружающим. Она вошла, одарила меня улыбкой, улучив мгновение, когда я поднял голову от бумаг, и села напротив.
— Вчера я много думала о вас. Почти весь день.
— Вот как?! — изумился я. — Чему же я обязан?
— Да так! Читала газеты, ну и пришла мне в голову мысль, что вы ведь из Приморья. Вы уже читали про кита?
Я оскорбился! Какое отношение я имею к киту и чем это, интересно знать, он меня напоминает? Но не только это заставило меня презрительно отмахнуться. Тут сыграло свою роль и мое решение не вступать ни в какие разговоры о ките, и суровый отпор, данный мной хозяйке, и мой вздорный нрав, внушающий мне непреодолимое желание хаять то, что хвалят другие, какое-то свойство моей натуры, мешающее мне вместе со всеми самозабвенно орать «да здравствует!» или «браво!», какой-то злобный, тайный, внутренний протест, заставляющий меня хохотать, когда положено иметь печальный вид, и бессознательно кривить в усмешке губы тогда, когда по законам приличий и соответственно значению момента следовало бы по примеру окружающих изобразить на лице сосредоточенную скорбь, — и поэтому я не нашел ничего лучшего, как недостойно и бессмысленно солгать, пожав плечами:
— Нет, не читал. А где это было?
Я понял, что погиб, но было поздно: пути к отступлению были отрезаны. Рядом, за соседним столом, сидел тот самый сослуживец, с которым я вчера работал; он все слышал и мог меня выдать, а Цана уже вещала во весь голос:
— Как, неужели вы не читали? Да это же было в «Политике»! Там и фотография помещена. Настоящий огромный заграничный кит заплыл в наше море!
Я вынужден был удивляться, поражаться, притворяться и изображать полнейшее неведение, сверяя в то же время ее рассказ с газетным сообщением. Она явно передергивала! Нагло передергивала — в ее устах со вчерашнего дня кит раздулся до невероятности. Он превратился в «гиганта». Приплыл из чужеземных морей и чуть было не перевернул преследовавшее его рыболовецкое судно.
— Эти смелые парни могли погибнуть! — говорила Цана, буравя меня взглядом где-то ниже пояса, что меня безмерно раздражало, и, сидя прямо напротив меня, подобно крабу, готовому схватить жертву клешнями, сдвигала и раздвигала свои мясистые, толстые колени, торчащие из-под короткой юбки.