Назавтра день выдался теплый и ласковый; даже паралитик заставил вывезти себя в коляске к строящемуся дому. «Вы это что же мне тут дурака валяете? — злобно кричал он перекошенным ртом. — Думаете, если этот мошенник работу из-под носа упускает, так вы всю жизнь на шее будете у меня сидеть?» Лайош, конечно, узнал все это позже, из рассказов. Господин строитель строго-настрого наказал ему: если тесть появится на стройке, он чтобы тут же исчез, не маячил. Каменщики, отец и сын, теперь лишь по-настоящему принялись честить молодого хозяина. Надул-таки он их с новой работой. И не будет, видно, у него больше подрядов, никто ему теперь свой дом не доверит. «Когда в Цинкоту будем перебираться, господин строитель?» — напрямик спросил его как-то старый каменщик. К этому времени в доме остались мелкие недоделки. «Здесь надо сначала кончить», — дипломатично вывернулся тот. «А я считаю, во сне приснился кое-кому тот подряд, — фыркнул сын. — Как здесь закончим, так и всему конец». «Вы так считаете?» — со злостью спросил подрядчик и отвернулся. С того часа он не отходил от них, и в субботу дом был готов под ключ. С грустным видом приняли они расчет, отец и сын — около сорока пенге на двоих, Лайош — восемь. Когда ничего больше не оставалось, кроме как распрощаться и уйти, подрядчик с торжествующим видом окликнул каменщика: «Послушайте-ка, завтра ступайте с Лайошем в Ракошлигет, прачечную там будете строить». Старик сконфуженно глядел в землю, не зная, радоваться ему или стыдиться. «С Лайошем?» — наконец спросил он, сообразив, что радостная весть — одновременно отказ сыну. «Да, с Лайошем, — сказал тот. — А сын ваш пускай сны посмотрит». Старик подумал, есть ли смысл спорить и шуметь, потом сказал: «Ладно».
После прачечной они с Лайошем еще отремонтировали склеп. На склепе было что-то вроде башенки с огромным крестом. Принадлежал склеп семье какого-то мясника, каменщик помнил еще, как его возводили: обошелся он мяснику дороже, чем железнодорожнику весь его дом. Теперь его надо было заново оштукатурить. Старик почему-то совсем не сердился на Лайоша за то, что тот «выжил» его сына. И даже с явным удовольствием рассказывал, сколько всего тому сейчас приходится выслушивать от бабы. Каким-то образом невестка точно знала, что спросил тесть у подрядчика насчет строительства в Цинкоте, как вмешался в разговор муж и что из всего этого вышло. Теперь она могла окончательно убедиться, который из них двоих настоящий мужчина. Старик, хотя бы то время, пока они работали над прачечной и склепом, намерен был сполна насладиться мужским превосходством и в Лайоше видел скорее сообщника, чем врага. К сожалению, мясник не ленился чуть не каждый день приходить на кладбище, и скоро склеп был закончен. «Эх, Иисусе, — сказал каменщик, стоя на лестнице и крася крест, — мог бы ты и побольше здесь нам дел приготовить. Видать, ты в это лето будешь последний, на кого я работал». Вечером, прощаясь с Лайошем, он впервые протянул ему руку. «Ну, будь здоров, парень. Лучше всего возвращайся-ка ты обратно в деревню». Лайош растроганно вложил свою огромную красную, обмороженную когда-то руку в ладонь каменщика и чуть не расплакался.
Было третье июня, а работы не предвиделось. Лайош до последней минуты надеялся, что найдется что-нибудь, пускай хоть снова прачечная или склеп. Если б он наперед знал, что все так кончится, так экономнее тратил бы заработанные деньги; и уж будильник за пять пенге ни за что бы не стал покупать. Теперь на все про все осталось у него три пенге. Но тягостней, чем безденежье, давило на него одиночество. Не надо ему никакой помощи от сестры, только пойти бы к ней и спросить: «Погляди, Мари, как мне плохо. Что ты мне посоветуешь?» Но об этом Лайош и думать себе запретил и вместо Мари зашел вечером к Шкрубеку: вдруг у того есть работа, может, и его устроит поденщиком. Втайне надеялся еще Лайош, что столяр по доброте своей, глядишь, и переночевать у себя оставит. Но работы у столяра у самого не было; он сидел на лавке перед домом, рядом, на пороге, примостилась его рано поседевшая жена с длинной, худой шеей, конечно беременная. Они сидели спокойно, глядя перед собой, не обращая никакого внимания на визг, рев, смех, крики, доносившиеся из комнаты. Видно, на детей они были вполне закаленные. Лайош сказал, что склеп они кончили; Шкрубек тоже сообщил, что отвез уже кухонную мебель, что заказывали у него в прошлом месяце. «Мы тоже, милок, без работы сидим», — печально и тихо сказала женщина. Лайош постоял, посмотрел на них, заглянул в комнату, набитую ползающими, скачущими, дерущимися детишками, и, раздумав просить о ночлеге, стал прощаться: «Не буду вам больше мешать, дядя Шкрубек». Столяр проводил его до калитки, там придержал за локоть. «Видишь, — сказал он, — правду я говорил. Кто работает, тот есть должен». И требовательно, словно ожидая согласия, из-под косматых бровей посмотрел в лицо Лайошу. Взгляд этот Лайоша убедил. Даже спать он ложился с сознанием, что Шкрубек сказал чистую правду.