В «организации» Бернар пользовался безграничным доверием как сын человека, бывшего при Робеспьере уполномоченным коммуны в своем селении, участника чуть ли не всех заговоров во имя Свободы, которого, на его беду, выдали полиции, уличив в связях с одним из полков в Камбрэ. Всякий раз, когда заговоры начинали проникать в армию, в ряды заговорщиков сразу же пробирались провокаторы. Вспомните хотя бы Гризеля, чей заговор решили связать с делом Мале! Кончилось тем, что отца Бернара расстреляли во рву Аррасской крепости. Однако горе, постигшее сына, не лишило его способности видеть и чувствовать. И произошло то, что неизбежно должно было произойти: волнение, охватывавшее его при виде Софи — а только об одной Софи и мечтал он во время своих бесконечных странствований по дорогам Пикардии, — волнение Бернара не укрылось от этой женщины-девочки, которую любовь к Мюллеру подхватила внезапно, как шквал, и, как шквал, вскоре же улеглась. Она привыкла поджидать наезжавшего к ним невзначай гостя и тревожилась, если он долго у них не показывался. Софи искренне считала, что ничего тут худого нет. Она просто радовалась Бернару, как обрадовалась бы приезду кузины, думалось ей.
В описываемое нами время по всей Фландрии и графству Артуа пошаливали дезертиры, прятавшиеся в лесах и в болотах, терроризировавшие обывателей своими налетами. Очередь дошла и до Пикардии. И когда в здешних краях произошло несколько вооруженных нападений на мирных путешественников, Софи начала бояться за Бернара; она так долго и так красноречиво твердила, что ему необходимо иметь оружие для защиты от разбойников, что супруг ее в конце концов решил преподнести приказчику в дар пару седельных пистолетов, которые остались у него еще от службы в гусарах. Поглядели бы вы, до какого блеска начистила пистолеты Софи, прежде чем вручить их Бернару!
Чтобы люди зря не болтали, Мюллер велел домашним говорить, что Бернар доводится двоюродным братом Софи — ведь в самом деле его родная деревушка была неподалеку от Сен-Рикье. С тех пор так и пошло: «кузен», мол, скоро приедет; «кузен», мол, что-то задержался в дороге. Так что в конце концов соседи — а среди них были и люди злоязычные — уже не сомневались в воображаемом падении госпожи Мюллер: знаем мы этих кузенов!
А меж тем Бернар никак не решался открыть Софи свое сердце. Только было он собрался излить свои чувства, как началось иностранное вторжение, начались черные дни, и говорить о любви было тогда равносильно святотатству. Лишь когда чужеземные войска покинули пределы Франции, он отважился объясниться. Сам он считал себя чудовищем: ведь он был связан с мужем Софи общим делом, участием в заговоре, да и принимали его в доме Мюллера из уважения к памяти покойного отца, которого Бернар боготворил. Потрясенная Софи с первых же слов Бернара поняла, что она уже давно согрешила в душе, да и как могло быть иначе? Впервые в жизни она на досуге начала мечтать о мужчине, и мужчина этот был хорош собою и молод, а полные его губы, казалось, непрестанно молили о поцелуе, о том поцелуе, который она не могла ему позволить. Весь их грех заключался в коротких беглых беседах, которые Софи тут же прерывала, заставляя Бернара клясться, что он никогда больше не заговорит с ней о любви. Впрочем, им редко удавалось побыть наедине: оба смутно чувствовали, что за ними следят. И следит даже не сам Мюллер, а Фирмен, этот кривоносый мальчишка, питавший к хозяйке нежные чувства. Бернар прочел «Страдания юного Вертера» в переводе Севеленжа; к книжке был приложен портрет гётевского героя, выполненный Буайи. И приказчику мануфактуры Ван Робэ показалось, что он сам отчасти похож на Вертера, возможно потому, что у обоих от природы в беспорядке вились кудри. Но уж никакого сходства не было в очерке губ: у того на портрете маленький, горестно сжатый рот, тогда как у Бернара полные губы, поражавшие своей чувственностью. Про себя он звал Мюллера «Альбертом»: ведь так звали мужа Шарлотты… и разве не сказала та своему маленькому брату, показывая на юного Вертера при первой их встрече: «Луи, подай ручку твоему кузену». Бернар возил в своем фургоне пару седельных пистолетов, и вечерами в захудалых сантеррских харчевнях долго и любовно поглаживал их ладонью. Тайна его любви стала всеобщим достоянием. И, подметив взгляды, которыми обменивались между собой молодые люди, каждый воображал невесть что. Один только Луи Мюллер ничего не замечал. Но до «друга», от которого Бернар получал послания и развозил их по всему краю на своем фургоне, дошли слухи об этом романе; в первом порыве гнева он хотел было распечь своего чересчур чувствительного гонца, но воздержался. Господин Жубер был не лишен черт макиавеллизма и поэтому, поразмыслив, решил, что в данных обстоятельствах можно и поступиться республиканской моралью, исходя из того, что любовное приключение в случае необходимости послужит его посреднику убедительнейшим алиби…