Двадцать первого марта 1815 года фургон мануфактуры Ван Робэ прибыл в Пуа уже в сумерках, примерно на полчаса позже головного отряда мушкетеров, готовивших квартиры для королевской гвардии. Квартирьер как раз осматривал жилище кузнеца, намечая комнаты для постоя, и Софи совсем растревожилась, тем более что Бернар без предупреждения явился к ним с неизвестным ей старым господином. Нет, она его не узнает. Как-как? Бернар шепнул ей на ухо его имя. Она вопросительно повторила за ним: «Жан-Франсуа?» — и удивленно открыла глаза: видно, забыла своего «дядюсю». Ничего, все устроится! Если королевские мушкетеры увидят, что кровати уже заняты, пойдут переночуют где-нибудь в другом месте.
— А как же обед?
— Ничего, можешь особенно не торопиться…
— Мне еще одну сивку надо подковать для колесника из Сен-Ромена, так что я ухожу, а вы тут пока поболтайте.
— Раньше чем через час я ведь не управлюсь, кровяная колбаса не уварится…
— Смотрите-ка, колбаса! Мадам Мюллер, видать, решила не ударить в грязь лицом, совсем захлопоталась!
— Да ведь я просто так, гостей уважить.
— Ну ладно, ужинать сядем, скажем, в восемь часов, согласна, Фифи?
Мальчишка-ученик убежал домой к своей матери, и теперь им пришлось работать вдвоем, а возчик держал лошади ногу.
— Никак не могу взять в толк, что такое делается с нашим бесценным Фирменом? В иные дни, за что ни возьмется, все не так. Спит на ходу. Послал же мне бог такого растяпу! Беда да и только… Машет без толку руками, как корова хвостом!
Мюллер крепко выругался по-эльзасски, как и всегда, когда что-нибудь не клеилось: пикардийское наречие было слишком слабо, дабы выразить именно то, что требовалось. Зачем тогда человеку руки даны, если он молота держать не способен… Словом, кузнец и его подручный несколько замешкались и уже решили за поздним временем не подкладывать больше в горн древесного угля, как вдруг при свете угасавшего пламени на пороге кузницы показался мушкетер. Он вел на поводу захромавшую лошадь, а за его спиной виднелась фигура другого военного, верхом на коне.
X
НОЧЬ В ЛЕСУ
Хорошо, что беда стряслась уже при въезде в Пуа. Теодор сразу же заметил, как только двинулись по мостовой. Эге! Что это? Трик спотыкается? Человек иной раз стерпит, когда сапог жмет ему ногу, смолчит, никому не признается. Но если едешь верхом на лошади, да она вдруг охромеет — это хуже, чем боль в собственной твоей ноге. Монкор обернулся и крикнул: «Что случилось?» Жерико спрыгнул под дождем прямо в грязь, посмотрел, и все стало ясно: слетела подкова — лошадь подгибает ногу… Хорошо, что это произошло уже в Пуа, а то бы Трик вышел из строя. Если лошадь расковалась, нельзя допускать, чтобы она ступала прямо на копыто: собьет его до крови, и пиши пропало! Чем же ей обмотать ногу? Кажется, специально делают кожаные чехлы на копыта — так сказать, лошадиные чулки — и возят с собой в саквояже на тот случай, если лошадь потеряет свои железки. Только в армии не до того. Однако можно при таких оказиях подложить под копыто кусок картона, привязать его исподнизу или, еще лучше, — лоскут фетра и обмотать сверху тряпкой. Но не так это просто! Где ты в походе возьмешь картон? На дороге он не валяется, и лишней треуголки тоже в запасе нет, не из чего вырезать фетровую подстилку. К счастью, до кузницы рукой подать. На сторожевом посту караульный офицер сказал, что все складывается очень удачно: в доме у кузнеца есть две свободные комнаты, можно дать билет на постой к нему и Теодору Жерико, и его спутнику, то есть Монкору. Но кузнец о постое и слышать не желал.