Людовик XVIII принял графа де Мольд и других военных холодно, что было для них еще более чувствительно из-за грубого обращения с ними господина де Блакас. Зато король с признательностью пил шоколад госпожи Брассар.
— Славные люди! — бормотал он.
Эта дама рассказала ему историю «последнего странствия» своего мужа, размешивая при этом сахар в горячем шоколаде. Вполне понятно, что господин Анри Брассар, так близко видевший нож гильотины, питал великую преданность к его величеству. Впрочем, это не помешало ему сорок дней спустя войти в муниципалитет, назначенный императором. Шоколад был горячий и очень сладкий.
— Славные люди! — бормотал король.
Бертье не очень был в этом уверен — соседство ярмарочных фокусников, теснившихся на площади, заставляло его крепче сжимать под мышкой свою шкатулку. А с герцогом Тарентским по прибытии в город ему удалось перекинуться лишь несколькими словами. Но эти немногие слова привели его в величайшее смятение…
А тут еще, после того как явились одни офицеры, что лишь подчеркивало настороженную враждебность солдат, нагрянула толпа чиновников; гуртом явился весь суд первой инстанции, товарищ прокурора и секретарь, причем из всех произносимых имен, званий и должностей представлявшихся его величество запомнил лишь фамилию одного из членов суда — господина Декрепитюд, которую он даже заставил повторить три раза и хохотал до слез, позабыв об усталости. Явились и шестеро стряпчих, состоящих при вышеозначенном суде, и мировой судья. Да еще чиновники казначейства, акцизный надзиратель и сборщики налогов, расстегнутые, растрепанные, и хранитель ипотечных реестров, позабывший причесаться и потому похожий на прелюбодея, застигнутого на месте преступления. Все одетые наспех, все в сопровождении жен и дочерей, да еще с младенцами на руках у нянюшек, принесенными для того, чтобы они удостоились благословения его величества или хотя бы обогатились первыми волнующими впечатлениями.
Сцена представления королю, происходившая на рассвете перед дверцей его кареты, была не лишена комизма. Людовик XVIII смотрел на нее со смешанным чувством умиления и презрительной насмешки, а вокруг широкая площадь еще была затянута туманом, и на самой ее середине стояла высокая дозорная башня с прилепившимися к ней домами, в которых хозяева жульнически увеличили количество этажей, врезав вопреки постановлениям купеческих старшин два яруса чердачных окон в черепичные кровли с крутым скатом; знаменитая эта башня напоминала исполинского жандарма в сером мундире, вперившего недреманное око в еще не рассеявшийся сумрак, и вдруг под ее пирамидальной шапкой со сложным перекрестом толстых балок поднялся мелодичный перезвон тридцати шести малых колоколов — дзин-дон, дзин-дон… Пение их понеслось над площадью, загроможденной бараками, палатками, подмостками ярмарочных балаганов, и волны звуков ударялись о стены каменных зданий, окружавших площадь. Строения эти были чуть повыше торговых рядов, обступивших старую башню, но казались высокими, потому что все они были очень узкие, вздымали вверх на фламандский лад островерхие кровли с высоким коньком и резным фронтоном и кирпичные дымовые трубы, по две, по три трубы рядышком, которые четко вырисовывались в небе и напоминали птиц, стоящих на страже в боевых птичьих полчищах, готовых к сражению, — целый сонм стражей.