И Теодор поднялся туда. На пустынной теперь поляне земля истоптана, и на ней четко отпечатались следы человеческих ног — наверняка здесь толпилось человек двадцать; сломанные ветки соседних кустарников выдают волнение тех, кто не выступал с речами, а держался в стороне от горящих факелов. Сильно обгоревший факел, возле которого стоял ночью человек с Каирской улицы, подтверждал его смутные воспоминания. Пониже, на глинистом откосе крутого ската, уходившего в чащу кустарника, оказался уступ, и на нем сохранился продолговатый отпечаток человеческого тела — несомненно, тут и лежал притаившийся зритель, примяв прошлогодние опавшие листья, переломав веточки. Итак, это было здесь. Теодор закрыл глаза, чтобы лучше увидеть то, что происходило, чтобы все вспомнить. Он старался воскресить исчезнувшие из памяти слова. Они возрождались не сразу, как-то случайно, сталкивались, переплетались, невозможно было вспомнить, кто и что говорил. Теодор восстанавливал ночную сцену так, как делают набор с иностранного текста, плохо зная язык оригинала, — подбирают литеры одну к другой, не понимая смысла слов. На колокольне пробило семь часов. Здесь, под кустарниками, тоже цвели подснежники, пробиваясь сквозь вездесущий ковер плюща, а кое-где из-под бурой щетины прошлогодней травы зеленела пучками молодая крапива. Мушкетер безотчетно отломал от куста ветку с желтенькими распускающимися цветочками и небрежно помахивал ею, как хлыстом. Вот Теодор уже на середине поляны. Откуда здесь беловатый пепел? С места скрещения дорожек под высокими соснами виден пологий спуск к долине, затянутой низкой пеленой тумана. А с другой стороны — круча, нависающая почти что над самой дорогой в Кале, которая идет из Пуа направо и поднимается в гору.
Все теперь ясно. Ни к чему дольше мешкать тут. Жерико пошел по одной из дорожек, лучами расходившихся от полянки, — она огибала кладбище, потом выводила к небольшой площади перед церковью и к дороге, обсаженной вязами, так что ему и не понадобилось карабкаться по каменной осыпи и пролезать через брешь в крепостной стене. Значит, все это было на самом деле? Значит это не фантазия?
Внизу запела труба. Надо торопиться. Слышен сигнал: «По коням!» И вдруг Теодору стало обидно, что он не увидел утром Софи — она еще спала. Фирмен куда-то исчез. Ну а тот, другой?.. Странное дело, но после ночной прогулки мушкетеру Жерико захотелось поговорить с Бернаром. О чем? О политике? О любви? Может быть, и о том и о другом… Дождь идет, чувствуется весна. Деревья с перепутанной гривой тонких ветвей стоят, словно растрепанные мальчишки, и клонят тихонько голову на плечо нежного серого неба, над полями, светлыми от прошлогоднего жнивья, и над густой чернотою весенней пашни.
По правде сказать, выступать еще и не думают. Принцы прибыли, но, видимо, королевская гвардия следует за ними не спеша: ведь от Гранвилье до Пуа только три лье, даже пешком и то большая часть войска могла бы добраться сюда часам к восьми, к четверти девятого… Мушкетеров выстроили для встречи графа Артуа и герцога Беррийского, но, пропустив их поезд, кавалерия так и осталась на площади. Лошадям не стоялось, они нетерпеливо били копытом о мостовую… Так прошел час… час с четвертью… Теодор видел, как в направлении Абвиля проехал черный фургон, запряженный белыми лошадьми, и в человеке, сидевшем на козлах под зеленым брезентовым верхом, он вроде бы узнал Бернара. Ну вот, последняя возможность поговорить упущена, и совершенно зря. Экая глупость! Впрочем, что ему за польза от разговора с этим сердцеедом? Пускай себе катит за пряжей для деревенских ткачей. Вези, голубчик, мотки пряжи, устраивай проездом заговоры и мечтай о своей Софи! Мы с тобою принадлежим к двум разным мирам, дороги наши больше никогда не встретятся.