Он отсалютовал саблей Сезару де Шастеллюкс и графу де Дама́, сидевшим на своих чистокровных скакунах, и де Шастеллюкс крикнул ему:
— Куда направляетесь, господин де Рошешуар?
Черный мушкетер остановился, чтобы засвидетельствовать свое почтение графу де Дама́ и его зятю. Надо признаться, у легкой кавалерии вид куда лучше, чем у прочих. Леон де Рошешуар в самых лестных выражениях высказал это графу де Дама́ и его помощнику.
От них он узнал об одной из причин великой растерянности, воцарившейся в то утро в главной квартире принцев. Ночью в Гранвилье прибыл нарочный, посланный накануне из Бовэ в Амьен. Он и привез сообщение, что в Амьене гарнизон нацепил трехцветные кокарды, однако пресловутая кавалерия Эксельманса там еще не показывалась, по крайней мере до вчерашнего вечера, когда он уехал из префектуры Соммы, где префект господин Александр де Ламет встретил его весьма странно — нельзя было понять, на чьей он стороне. Но, прибыв в Бовэ через три часа после ухода королевских войск и двора, он уже видел там квартирмейстеров императорских войск, которые подготовляли всё для стоянки егерского кавалерийского полка. Нарочный привез записку от господина де Масса́ маршалу Мармону и записку Макдональду от его дочери. Префект Бовэ подтверждал известия о неминуемом вступлении императорских войск и намекал на какую-то декларацию, сделанную в Вене союзными государями две недели назад, не сообщая, однако, содержания этой декларации. Нечего сказать, осведомил! Но супруг очаровательной Нанси сообщал, что оптический телеграф, который по приказу короля разобрали, уже восстановлен, действует как ни в чем не бывало, и депеша, полученная из Тюильри, уведомляет о выступлении сорокатысячной армии под командой Эксельманса, посланной по следам короля и его войск.
Сорок тысяч человек! В восемь раз больше, чем в королевской гвардии! Вести об Эксельмансе, во всяком случае, не поднимали настроения. Пусть после этого кто-нибудь посмеет осуждать графа Артуа за то, что он вдруг согласился с тем самым планом, который так упорно отвергал, и теперь решил увлечь верные королевские войска за Ла-Манш!
— Так вы что же, дорогой мой, ищете герцога Ришелье в этой стороне? — спросил Шарль де Дама́ с легким смешком. — Герцог теперь едет впереди, с его высочеством. В карете. Кажется, верховой ездой он набил себе мозоли, и лечение отца Элизе не очень-то ему помогло… А позади нас тащатся только обозные фуры да кареты прелестных дам, испугавшихся возвращения мамелюков.
Ехать дальше в обратном направлении становилось все труднее. Низенький Леон де Рошешуар выпрямился в седле, чтобы не терять молодцеватой осанки, и, с тайной грустью отказавшись от намерения разыскать свой кабриолет, отсалютовал на прощанье саблей командиру легкой кавалерии, а затем кивнул своему адъютанту и, повернув лошадь, двинулся к голове колонны… Нелегкое дело — пробираться по дороге, забитой воинскими частями… Англия! Ничего приятного это ему не сулит. Лучше уж было бы сопровождать Ришелье. Наверно, царь простил бы эмигранту Леону де Рошешуар, что тот слишком быстро расстался с ним и пошел служить его величеству Людовику XVIII. А впрочем, как знать! Император Александр — человек злопамятный. Во всяком случае, если двигаться будут к северной границе Франции, надо в Абвиле принять решение — вместе с герцогом Ришелье… Ведь в Дьеппе не удастся посадить на суда пять тысяч человек — где найти столько кораблей?.. А что тут-то делается! Дорога местами до того запружена, что, пожалуй, лучше уж перемахнуть через канаву и ехать полем по размокшей пашне.