— Он что, давно в Вернон не заглядывал?
— Они с Рейфом позавчера там были, — отвечал Джексон.
— Я от дождя не растаю, — сказал Баярд, — может, я его еще догоню.
Братья немного подумали, сосредоточенно поплевывая в огонь.
— Сильно сомневаюсь, — проговорил наконец Джексон. — Бадди наверняка уже миль десять прошагал. Придется тебе в следующий раз его ловить, пока он еще не успеет уйти.
Баярд так и сделал, и они с Бадди охотились на дичь в оголенных полях, и под проливным дождем их ружья издавали унылые минорные звуки, — словно пятна, они медленно растворялись в пронизанном дождевыми струями воздухе; вспугивали гусей и уток в стоячих речных заводях, а иногда вместе с Рейфом охотились в долине на енотов и диких кошек. Порою до них доносилось пронзительное тявканье стрелою несущихся куда-то молодых собак.
— Эллен идет, — говорил тогда Бадди.
К концу недели погода прояснилась, и в сумерках, когда стало подмораживать и на сырой земле хорошо держались запахи, старый Генерал напал на след рыжего лиса, который уже столько раз водил его за нос.
Всю ночь в холмах дрожали, нарастая и отдаваясь эхом, громкие, как колокол, звуки, и все, кроме Генри, мчались верхом, следуя за собаками, но главным образом руководствуясь почти сверхъестественным ясновиденьем старика и Бадди, которые всегда заранее угадывали направление погони. По временам все останавливались, ожидая, пока Бадди с отцом кончат спорить о том, куда именно повернет зверь, но большей частью оба придерживались одного мнения, точно предвидя все его движения, прежде чем тот осознавал их сам, и несколько раз охотники осаживали лошадей на вершине холма и сидели под студеными звездами, пока мрачные размеренные голоса собак, вырвавшись из тьмы, нарастая, подбирались все ближе и ближе, проносились где-то неподалеку и, подобно звону колокола, снова замирали в тишине.
— Эх! Вот настоящая музыка для мужчины! — воскликнул старик. Плотно закутавшись в плащ, он бесформенной массой сидел на своей белой лошади.
— Надеюсь, на этот раз он от них не уйдет, — сказал Джексон. — Генерал уж очень обижается, когда этому лису удается его перехитрить.
— Он уйдет, — сказал Бадди. — Когда он устанет, он спрячется в камнях.
— А я так думаю, что нам придется обождать, пока Джексоновы щенята подрастут, — сказал старик. — Конечно, если только они не откажутся травить своего родного деда. Пока что они отказывались от всего, кроме еды.
— Погоди, — твердил свое неугомонный Джексон, — вот вырастут они…
— Тише!
Разговоры умолкли. Над ночными холмами снова прозвенел собачий лай; он разнесся колокольным звоном, беспокойно задрожал, словно струна, загремел гулким многократным эхом в темных холмах под звездами и, замирая, еще долго отдавался в ушах, чистый, как кристалл, сумрачный, бесстрашный и немного грустный.
— Как жаль, что здесь нет Джонни, — тихонько произнес Стюарт. — Ему бы понравилась эта охота.
— Да, он был настоящий охотник, — согласился Джексон. — Он бы даже и от Бадди не отстал.
— Джон был замечательный парень, — сказал старик.
— Да, сэр, — подтвердил Джексон, — и к тому же очень добрый. Генри говорит, что он всегда привозил какой-нибудь подарок из лавки Мэнди и ребятам.
— Он никогда не скулил на охоте, — сказал Стюарт, — ни в дождь, ни в холод, даже когда он был еще совсем мальчишкой, с этой своей одностволкой, которую он купил на свои собственные деньги; у нее была такая отдача, что при каждом выстреле она сильно толкала его в плечо. И все равно он всегда охотился с нею, а не с тем старым ружьем, что полковник ему подарил, потому что он сам скопил на нее деньги и сам ее покупал.
— Да, — подтвердил Джексон, — если человек сам чего-то добился, то уж, конечно, он должен этому радоваться.
— Вот уж кто любил петь и горланить, — сказал мистер Маккалем. — Бывало, всю дичь на десять миль вокруг распугает. Помню, как-то вечером вскакивает он на лошадь, мчится к Сэмсонову мосту, и вдруг — мы и оглянуться не успели, а уж он с этой лисицей сидит на бревне, плывет вниз по течению и во все горло песни распевает.
— Да, это похоже на Джонни, — согласился Джексон. — Вот уж кто умел из всего делать праздник.
— Он был замечательный парень, — повторил мистер Маккалем.
— Тише!
Собаки опять залаяли где-то внизу, в темноте. Лай проплыл по холодному воздуху, прокатился глухим эхом, которое снова и снова повторяло этот звук до тех пор, пока источник его затерялся в неведомой дали, и казалось, будто сама земля обрела наконец свой голос — торжественный и печальный, полный щемящего сожаленья.