— Зря ты это сделал, — сказал Митч.
— Оставьте его, пускай снимает, если хочет. Он уже здоров, — сказал Хаб, забрался в автомобиль, зажал между коленями кувшин, и Баярд развернулся. Песчаная дорога зашуршала под широкими шинами и, осыпаясь, стала подниматься в лес, где обманчивые лунные блики, дрожа, растворялись в туманных далях. В перемежающихся узорах света и тени мягкой флейтой лились голоса невидимых, непонятно откуда взявшихся козодоев. Выйдя из леса, дорога пошла под уклон среди бесшумно осыпающихся песков. Они свернули в долину и поехали в сторону, противоположную городу.
Автомобиль несся вперед под сухой свист закрытого глушителя. Негры тихонько переговаривались между собой, и временами сзади вспыхивал их мелодичный смех, который, словно клочки бумаги, уносило ветром. Они миновали железные ворота, безмятежно спящий под луной среди деревьев дом Баярда, безмолвную коробку станционного здания и стоящую на запасном пути хлопкоочистительную машину под металлической крышей.
Наконец дорога стала подниматься на холмы. Она была ровная, извилистая и пустынная, и, когда Баярд увеличил скорость, негры умолкли. Впрочем, они ждали от него и не такого. Еще дважды автомобиль останавливался и все выпивали, а потом с вершины последнего холма они увидели новое скопление огней, напоминавшее нитку четок в глубокой впадине, по которой проходила железная дорога. Хаб снял крышку фильтра, и они выпили снова.
По улицам, точно таким же, как в их родном городе, они медленно подъехали к точно такой же площади. Толпившиеся на площади люди оборачивались и с любопытством провожали их взглядом. Автомобиль пересек площадь, поехал по другой улице между широкими газонами и занавешенными окнами, и вскоре за железным забором в глубине двора среди серебристо-черных деревьев перед ними возникли ровные ярусы ярко освещенных окон, словно гирлянды четырехугольных фонариков, подвешенные среди ветвей.
Здесь в тени они остановились. Негры вышли из автомобиля, и двое вынули контрабас и гитару. Третий держал в руках тонкую трубу, и на ее глазированных клапанах блестел и переливался бледный лунный свет; все трое стояли, склонив друг к другу головы, тихонько переговаривались и, касаясь струн, извлекали приглушенные жалобные аккорды. Потом один из негров поднес к губам кларнет.
Это были старинные мелодии. Некоторые отличались замысловатой сложной формой, но в исполнении это терялось, и все они становились простыми, жалобными и протяжными. Густые печальные звуки плыли по серебристому воздуху, замирая и растворяясь в обманчивых лунных просторах. Потом негры заиграли старинный вальс. По испещренному бликами газону к ограде подошел цербер колледжа, он прислушался и облокотился об ограду — грузная тень среди множества других теней. На противоположной стороне темной улицы тоже стояли слушатели. Какой-то автомобиль подъехал, затормозил у обочины, выключил мотор и фары, а в освещенных окнах на всех этажах появились окруженные сияющим ореолом головы, похожие друг на друга, женственные, далекие, нежные и божественно юные.
Негры сыграли «Дом, милый мой дом», и когда грустные мягкие звуки затихли, до них донеслись легкие хлопки тонких девичьих ладоней. Потом Митч своим приторно-сладким тенорком спел песню «Доброй ночи, леди», и юные руки захлопали смелее, а когда они двинулись дальше, из освещенных окон высовывались изящные головки в ореоле блестящих волос и легкие хлопки еще долго плыли им вслед, становясь все слабее и слабее в серебристом безмолвии бесконечных лунных просторов.
Выехав из города, они остановились на вершине ближайшего холма, и Хаб опять снял крышку с фильтра. Кругом, среди деревьев, мелькали случайные огни, и затихающий мир, казалось, все еще доносил до слуха рукоплесканья молодых ладоней, словно нежные цветы, брошенные в дань их мужественности и юности, и они молча пили, все еще охваченные неуловимым волшебством этого скоротечного мгновенья. Митч тихонько напевал про себя; автомобиль замурлыкал и покатился вниз. Дорога, пустынная и белесая, закругляясь, шла под уклон.
— Закрой глушитель, Хаб, — хрипло и отрывисто скомандовал Баярд.
Хаб наклонился, просунул руку под щиток с приборами, и автомобиль понесся вниз с глухим и ровным гулом, словно разбуженная грозою птица, а потом дорога изогнулась, распростершись перед новым подъемом, гул мотора взмыл до немыслимого крещендо, и автомобиль с головокружительной скоростью устремился вперед. Негры умолкли, но вскоре один из них жалобно вскрикнул.
— У Рено улетела шляпа, — обернувшись, сказал Хаб.