Ветра не было, дождь лил прямо и густо, пеня желтые лужи в промоинах, облизывая рыжий, под босой ступней сытно-упругий, как сырое тесто, суглинок. Женщина вспоминала: вот здесь, за поворотом, Лещев овраг, а как поднимешься на горку, пойдут столбы электропередачи, а после Солдатов овраг, а после Пьяный…
Поля, овраги, милая моя сторона.
1959
Мария-Антуанетта
Вода как в грязной большой луже: коричневая — словно глинистое дно не дальше, чем на щиколотку, в глубину. И всегда в мелких суетных волнишках. Китайцы Амур называют Черным Драконом. Возможно, если взглянуть на него сверху большими, не человеческими глазами, он и похож на дракона. Вьется тяжелыми петлями — то раздуваясь, точно полоз, заглотнувший козу, то — огненной верткой струйкой, как народившаяся гадючка. Странная река. Незаконченная какая-то. Чего-то в ней чересчур.
Выгружают соль. Пароход стоит на рейде почти вплотную у берега, наладили трап — и матросы бегают от трюма к складу с мешками соли. Пассажиры ходят по песку у воды, точно чайки, — скучные, глупые, важные.
Маргарита стоит на нижней палубе возле веревок, увешанных застиранными простынями, навалилась грудью на борт, плюется подсолнуховой шелухой, смотрит.
Матросы пробегают по трапу быстро, у каждого на голову надет углом пустой мешок и спущен на плечи, чтобы комья соли не ранили горячее тело. В этих мешках они все похожи на абхазских князей в кольчугах. Степан несет два мешка, под ним прогибается, целуется с водой трап, а он смеется громко и невинно, точно младенец. Он самый молодой из матросов и самый огромный — детинушка, дубинушка. Ему бы машину крутить вместо мотора.
Маргарите Степан не нравится, может быть, потому, что в нем тоже чего-то чересчур. Она живет с матросом-нанайцем, вероятно, потому, что он некрасив, злобен, жалок, потому, что над ним любят подшутить матросы.
Солнце село. Небо тревожно раскаляется, идут по синеве цвета побежалости: желтый, багровый, зеленый. Синие, гладкие, как мыши, сопки тянутся по горизонту, отделяют неверной волной небо от воды. Красная вода, синие сопки, красное небо — словно чьи-то тихо распахнутые уставшие глаза.
Маргарита плюется подсолнуховой шелухой и медленно движет плечами: сегодня у нее была большая стирка. К ней подходит, пробравшись между завесами простынь, бородатый молодой пассажир. Он не то геолог, не то археолог, не то еще кто-то из тех, что на каждой маленькой пристани таскают без конца с берега на пароход рюкзаки и тяжеленные ящики, не бреются, и лица у них похожи на грудь грузина.
— Наблюдаете? — спрашивает геолог.
Маргарита поводит плечами.
— Красивый закат, правда?
Маргарита поводит плечами и достает из кармана халата новую горсть подсолнухов. Халат когда-то был пестрым, сейчас он застиранно-серый, без признаков рисунка. Маргарита туго запахивает его и закалывает на талии большой булавкой.
— Вы здешняя? Ваши родители живут на Дальнем Востоке?
— Я сирота.
И Маргарита снова поводит плечами. Она не репетирует жесты перед зеркалом, но когда она вот так поводит плечом и поднимает брови — у ней вздрагивают, как язык колокола, дешевые серьги, напрягается жилка на шее и движется не стянутая лифчиком грудь.
Геолог молча смотрит на нее, в глазах его тоска и желание. Ему надоели стриженые загорелые девчонки в штанах, которые курят, пьют водку и хлопают тебя по спине с такой силой, что теряешь ориентир, все начинает казаться условным: ты — мужчина, я — женщина; ты — женщина, я — мужчина, круговорот в природе, катавасия, перепутаница.
У Маргариты зеленый штапельный шарф — чалмой вокруг головы, серьги, бледноватое, оттого, что она вечно у корыта, ненакрашенное лицо. Она уверена, что красива; впрочем, скорее, она просто не думает об этом. Она ходит, будто она единственная женщина на свете, и дарит великолепным презрением пассажирок, использующих всяческие ухищрения: косметику, перекись водорода, пышные юбки, узкие платья и тонкие каблуки. Маргарита всегда в своем неизменном халате и тапочках.