Работал, размышлял и не заметил, как подошел рыжий кривоногий шофер. Матвей видел его в конторе, когда поступал на работу, тот ругался из-за чего-то с Фроловым. Шофер изумленно смотрел на него.
— Ты что это, Большой?.. А я думаю, кедрачат, что ли? Так еще ведь шишки зеленые… А тут ты… Ну, и даешь!..
Матвей хмуро молчал, опущенные руки набухали венами.
— Тебе, что ли, Фролов велел лежневку делать? — допытывался шофер. — Сдурел, ей-богу! Видит — новенький, молодой…
— Сам я, — Матвей бросил топор на землю. — Полкилометра объезда сэкономит.
Шофер прошел до конца визира, посетовал, что крут очень спуск и можно опрокинуться, потом сходил за пилой и вернулся еще с двумя шоферами. Через час лежни были налажены.
Они вместе поужинали в столовой, потом переоделись и отправились в палатку, где был клуб. Матвей сидел рядом с рыжим Иваном и смотрел, как топчутся в тесноте пары. Иван нервно покуривал, поглядывал на вход, поджидая «свою девушку». Рассказывал Матвею о мехколонновцах. Сам он работал в мехколонне четвертый год, тоже после демобилизации.
Парень с аккордеоном и долговязый гитарист играли разные быстрые танцы, отбивая на деке гитары такт. Матвей следил за танцующими. Если кто-нибудь танцует стилем, подходят двое с повязками, «предупреждают». Это Генка, машинист экскаватора, и Василий, помощник.
— Ленинградцы, с нашего завода, — говорит Иван. — Я ведь тоже ленинградец. А вон и жинка Фролова…
Матвей взглянул на вход и увидел молодую женщину с грудным ребенком на руках. Он не обратил внимания, какая она, он никогда не замечал внешности детных женщин. Прошла и села рядом на скамью. Сразу же подошел Генка.
— Мусенька?
— Ваня, подержи минутку… — Фролова передала младенца Ивану, протянула обе руки Генке, они стали танцевать краковяк.
Матвей присвистнул.
— Ничего, — сказал Иван. — Молодая, попрыгать хочется.
Он бросил сигарету и ловко потрясывал ребенка, притиснув его головку к плечу.
— Вон моя… — облегченно вздохнул он вдруг.
К ним пробиралась высокая, очень полная девушка с короткими волосами, лицо пухлое, все в тугих ямочках. Подала руку: «Валентина». Ладонь у нее была сухая и шершавая. Иван сунул маленького Матвею и пошел танцевать.
Матвей машинально приоткрыл угол одеяла, взглянул на сморщенное красное личико. Ребенок был совсем маленький.
Качал его привычно, смутно поднимались освпоминания о двоюродных братьях и сестренках, вынянченных когда-то. Они так и звали его, семилетнего, «Нянькой». Наблюдал, как танцует Иван. Ловко, будто самосвал вел по объездам, вертел он свою Валентину, просовывал в свободные промежутки между парами. Совсем близко мелькнули голые ноги Муси Фроловой в стоптанных босоножках. Посмотрела на Матвея, на младенца и понеслась дальше, положив Генке обе руки на плечи.
Ребенок спал, Матвей сидел, не смея закурить, все танцевали. Наконец объявили, что механик приехал, сейчас будет кино. Начали ставить скамейки, Муся забрала младенца, рассеянно пробормотав спасибо.
Матвей сел рядом с Иваном и Валей. Трещал аппарат. На белой бязи экрана жили, любили, умирали люди. Проехал в смешной коляске, запряженной клячей, толстый чудашный человек, дернул рычаг тормоза, останавливая лошадь. Шоферы засмеялись.
— Четвертую включил!
— Нет, вторую… Третью!
— У него только две скорости: «Тпру» и «Ну»! — сказал рядом Иван, и Матвей увидел, как рука его легла на Валины колени.
Матвей поднялся.
— Пожалуй, домой пойду… — пробормотал он и, не обращая внимания на толчки и ругань, тяжело стал пробираться к выходу.
На завалинке сидела Шурка.
— Ты где был? — спросила она. — Я пришла, а тебя нет…
— В кино. — Матвей опустился рядом.
— Понравилось кино? А у меня уже вырастают зубы, потрогай. — Подойдя ближе, она взяла руку Матвея, и он ощутил пальцем неровные бугорки в мягкой теплоте десен. — Я же говорила, вырастут!
— Куда ж им деваться? Зубы вырастут, ты вырастешь, всегда так…