Наконец трамвай остановился, — Бестолочь ступила на землю и молча заплакала оттого, что страшно ломило пальцы, оттого, что едва не пропала сейчас — и все напрасно: народ висел, не продвигаясь, в трамвай она войти все равно не могла и на занятия опаздывала. Какой-то мужчина с лицом снабженца, оглянувшись, игриво сказал: «Девочка плачет, ручки замерзли…» А второй тоже оглянулся и удивился: «Вот бестолочь! Это ты сзади меня висела — жить не хочешь?» Он откачнулся, пропуская вперед себя, и снова подтянулся на поручнях, вжимая ее в жесткую драповую спину впереди стоящего, окуная в трамвайную духоту и жар. Она держала портфель у груди дрожащими, оттого что к ним теперь прилила кровь и они отекли и болели, ладонями, терлась носом о драповую спину и плакала, радуясь, что все как-то образовалось.
Над землей светила луна. Она протянула широкий и белый луч в просторный вход сарайчика станции и влеклась неторопливо, освещая подсолнуховую шелуху, бумажки, раскатанный суетливыми подошвами песок, белила лица спящих на полу людей.
Бестолочь поднялась, надела через грудь лямку, к которой была привязана корзина, и привычно, по-старушечьи наклонилась вперед, чтобы противостоять тянущему сзади грузу, хотя корзина пока была пуста, только обломанный нож стучал о стенки.
До леса, который она видела вечером из поезда, было километров двенадцать. Бестолочь шла, думая о том, как она придет первой в лес, наберет полную корзину самых лучших грибов, продаст их на рынке, купит белого хлеба и сахара, и они с матерью и сестренкой напьются вечером горячего чаю.
Дорога бежала между черными, по-муравьиному перетекающими под ветром полями овса, на белой ее стремнине медленно ползла упрямая точка, отбрасывая назад серенькую тень. Стоял тихий змеиный шелест, потому что отцветшие сережки овса сухо и непрерывно тряслись, задевая друг друга.
Вдруг дорога резко свернула и стала подниматься на холм. Бестолочь не спеша ползла вверх — навстречу ей вырастали слабо отсвечивающие золотом купола.
Она подошла к запертым на огромный замок чугунным воротам ограды. Белые в лунном свете стояли во дворе кресты, белые лежали надгробные плиты, белела обшитая жестью дверь в старом кирпиче притвора. Луна светила теперь прямо за куполом звонницы, свет, разбиваясь, сверкал из-за купола и тек сильными непрерывными волнами сквозь четырехугольный проем.
Бестолочь постояла, глядя на кресты и надгробья, подождала, не будет ли ей страшно, подставив лучам скуластое лицо с тонкими сжатыми губами, и пошла дальше. Опять затряслась рядом с ней на дороге короткая тень.
Вдруг она услышала какие-то звуки, — не то громкий разговор, не то крик, остановилась, прислушиваясь, потом бегом спустилась с холма и увидела впереди человека. Это его голос донесся к ней на холм. Человек пел. Скоро она разобрала слова песни, а потом увидела, что это старик с белыми длинными волосами, в шляпе и с такой же, как у нее, корзиной.
«Хитрый, раньше всех пошел!» — подумала Бестолочь, прибавила шагу, проследовала, — словно сквозь теплую волну, — сквозь гудение его голоса, вышла из нее, ушла далеко вперед — и запела сама. Удивлялась, что старик не нашел себе лучшей песни, чтобы петь ее одному дорогой. «Благословляю вас, леса, долины, нивы, горы, воды! Благословляю я свободу и голубые небеса! И посох мой благословляю, и эту бедную суму, и степь от краю и до краю, и солнца свет, и ночи тьму…»
Бестолочь пела тоже очень громко, потому что ей нравилось, как рядом со стариком, противоположно его тени, идет звучание голоса, в который можно войти, тепло ощутив кожей, а потом выйти. У старика был голос и слух, у Бестолочи ни голоса, ни слуха не было, но ей казалось, что поет она очень хорошо. Она пела: «Ты у нас такой неутомимый, хоть виски покрыты сединой, и гордишься ты своей любимой, и гордишься сыном и семьей…»