Ноги у матери были худые и длинные, шла она быстро, Бестолочь поспевала за ней бегом. Она оглянулась еще, чтобы получше запомнить окно и проверить, чье оно.
На мостовой тут и там виднелись серебристые наплывы от сгоревших зажигалок, но война уже ушла от города, и Бестолочь не думала о ней. Если бы мать могла увидеть, о чем она думает, то удивилась бы и всласть похохотала: «Вот бестолочь! Да разве такое где-нибудь бывает?»
1965
Зачем спилили каштаны?
Было жарко и тихо. В дальнем конце двора, за помойкой, мальчишки гоняли мяч, было видно, как они сталкиваются, машут руками, сильно пылят, но крики сюда не доносились. Двор был огромный, словно брошенный город, земля посередине мертвая, в обломках кирпича и облицовочных плиток, жестко полыхающая битым стеклом. Долгое время здесь помещался склад, но когда начались бомбежки, его убрали: очаг пожара в центре Москвы. По привычке до сих пор территорию склада обходили.
Кеша стоял, чуть ссутулясь, сунув руки в карманы брюк. От железной крыши подвала тек раскаленный, пахнущий ржавчиной воздух. Раньше в подвале жил какой-то нервный, мальчишки звали его «кипяченые воды», потому что, когда они начинали носиться друг за другом по крыше и внутри в подвале грохотало, как от сорока тысяч громов, нервный вылетал из своего подземелья и орал, что убьет их или ошпарит кипятком. С тех пор как здесь поселился Мишка, забава эта потеряла смысл: его отец и мать с утра до ночи пропадали на заводе, а Мишка сам был не прочь довести кого-нибудь.
Кеша с беспокойным нетерпением ждал, когда заскрипит лестница и Мишка выйдет во двор, но тот что-то закопался. На огромную лужу расплавленного вара опустился воробей. Кеша замер, сдерживаясь, чтобы не броситься и не спугнуть, пока птица еще как следует не прилипла. Воробей дергался, пытаясь высвободить завязшие лапки, и передыхал, недоуменно ожидая, что неизвестное отпустит, потом снова дергался и снова передыхал, увязая все глубже. Наконец Кеша решил, что птица завязла крепко, и подошел. Воробей влип далеко от края, чтобы достать его, надо было ступить на вар, мать же запретила это делать. Вообще вар был бедствием для родителей.
Его варили для чего-то весной, потом котел убрали, но много вара осталось. Ребята делали из него шары, которые мялись в руках, однако если их швыряли в стену — разлетались, словно стекло. Вар был хорошей жвачкой, чуть горьковатой, чуть пахнущей резиной, но заразительной. Правда, Мишкин отец говорил, что вар готовят из старых костей и дохлых кошек, но мало ли что говорят. Когда началась жара и вар потек, к нему стали прилипать воробьи. Вытащить воробья из вара живым и позабавляться хотелось всем.
Воробей теперь приклеился уже крылом и шеей, обессилел и лишь изредка взмахивал свободным крылом. Неподалеку от этого, живого, были вклеены в вар выжженные солнцем перья и разложившееся, кишащее червями тельце другого воробья.
— Ты что? — спросил подошедший Мишка, и Кеша вздрогнул.
— Воробей. — Он сбросил сандалии, прошел по вару и выковырял кусок с воробьем. Потом, сев на жаркого крышу подвала, стал сдирать с подошв твердую, как асфальт, грязь. Мишка взял воробья, посмотрел в затянутые пленочкой глаза.
— Подохнет сейчас.
И бросил воробья кошке.
Кеша сдирал ногтями вар с подошв, глядел, как кошка, аккуратно наклоняя узкую голову то в одну, то в другую сторону, ест воробья и брезгливо встряхивается, чтобы сбросить сосульки вара. В пыль капала кровь.
— Твоя мать идет, — сказал Мишка.
Кеша сунул грязные руки в карманы брюк и обернулся. Мать шла от крыльца к воротам. Остановилась, провела рукой сзади по платью, стряхивая что-то, и пошла дальше, неторопливо повертывая маленькую голову с белокурой косой, уложенной на затылке, покачивая прямыми плечами.
— Мам, — окликнул Кеша, — ключ! На работу?
Мать оглянулась, кивнула и бросила ключ.
— Нелька у Маруси. Покорми ее, когда проснется. И не уходи далеко, вдруг тревога! — велела она.
— Пошли на чердак, — позвал Мишка, когда мать ушла. — Не то Нелька тут же навялится тебе. Знаю, как она спит.