Воздух на чердаке был шершавый и старый, в нем стояли наклонно тонкие лучи солнца. Мишка сел на мохнатую от пыли балку и закурил. Он был старше Кеши на два года, ему уже исполнилось пятнадцать.
Кеша тоже сел, прислонясь спиной к стропилу, поставил обе ноги на балку и взялся желтоватыми от неяркого загара руками за колени. Лицо его тоже было желтовато-бледным с ясными скулами и узкими серыми глазами. Кеша родился и вырос в Москве, но в нем от отца текла сибирская кровь, потому лицо его было скуластым, а веки припухлыми. Кость у Кеши, однако, была материнская, узкая, руки тонкие, длиннопалые, слабые.
«Если война будет еще долго, Мишку тоже возьмут, — подумал Кеша. — Через три года возьмут, или, может, через два…» Он опустил глаза, чтобы не видеть то, что он увидел, но все равно Мишка бежал по лесу в гимнастерке с петлицами и с наганом на левом боку, вдруг взрыв — все летело к черту.
Кеша поднял глаза — Мишка сидел и курил, косо развернув загорелые плечи в выцветшей майке, кожа у него на груди смугло блестела, мускулы на плечах лежали округло и красиво. Волосы у Мишки были черные, брови тонкие, сросшиеся на переносье, зубы белые. Отец Мишки был татарин.
— Как твоя мать ходит… — сказал Мишка и ухмыльнулся. — Словно кошка. Прямо потрогать охота.
— Зачем?
— Зачем воду пьют?
Мишка бросил папироску в пожарное ведро с песком, запустил пальцы в Кешины волосы и небольно дернул.
— С чего такие волоса растут? Не белые, не желтые — точный зерна ворох… Черные — понятно: черные у всех. Или коричневые… — Мишка помолчал, водя пальцем по Кешиным вискам, где волосы вились особенно сильно. — У матери твоей длинные волоса?
— Когда расчесывается — под коленки.
— Сильно!.. Поглядеть бы.
— Зачем?
— Что ты заладил? Покурить хочешь?
— Нет.
Мишка снова закурил.
— Придумали в бабьи чулки песок насыпать. Даже глядеть противно, словно ноги нарубленные.
Кеша тоже посмотрел на штабеля набитых песком чулок (их собирали по квартирам за неимением специальных мешочков) и подумал, что и правда, особенно светлые шелковые или фильдеперсовые, похожи на культю — от бедра до коленки. Он отвернулся.
— Мишка, — сказал он, — если война будет долго, тебя тоже возьмут на фронт.
— Меня не убьют, — мигнул Мишка. — Думаешь, твоего отца убили — так и всех?.. Всех никогда не убьют, ни в одной войне.
Кешка взглянул на Мишкины брови, переждал, пока разомкнется в груди.
— Может, не убьют…
— Красивые — счастливые, — сказал Мишка. — Я счастливый.
Точно черная воронка в омуте, захватывая, утягивая куда-то спокойное пространство, завыла сирена, забубнил голос: «Граждане, воздушная тревога!.. Граждане, воздушная тревога!..» И сразу на Военторге и на библиотеке Ленина начали бить зенитки: тревогу опять объявили слишком поздно. По крыше загрохотали осколки.
Мишка поднялся.
— Полезли зажигалки скидывать? Хоть раз решись.
— Нельку в метро надо тащить. — Кеша, нащупывая ключ в кармане, побежал к лестнице.
— Дрейфишь.
— Мать приказывала.
Забежав домой, Кеша взял мешок с какими-то, уложенными туда «на всякий случай» вещами и, догнав на лестнице тетю Марусю с девчонками, схватил Нельку на руки.
Били зенитки, слышалось медленное гуденье прорвавшегося бомбардировщика. По улице торопливо и молча текли к метро нагруженные барахлом люди, слышался непонятный тихий шелест, стук каблуков и редкое звяканье осколков о мостовую. Миновав повороты неширокого входа, люди спокойнее спускались с платформы вниз, шли по рельсам в глубину туннеля, рассаживались, ждали. Густо пахло креозотом.
Наверху, то смолкая, то учащая стрельбу, били зенитки, потом стрельба сделалась такой частой, что слилась в сплошной звонкий гул, и вдруг все звуки перекрыло длинное тяжелое громыхание, качнулся потолок. На полмгновенья стало тихо, и опять зазвенели зенитки.
Кеша передохнул. Вновь запахло креозотом.
— Фугаска рядом, — сказал кто-то.
— Торпеда, — поправили его. — Пятьсот килограмм взрывчатки.
«Наш дом? — подумал Кеша и вспомнил, что Мишка дежурит на крыше. — Красивый — счастливый…»
— Отстань от меня! — сказал Кеша Нельке, звавшей его побегать по платформе.
Народ зашевелился, поднялся и побрел к выходу из туннеля — в светлом пятне дробно качались черные головы и плечи, пропадали, точно сваливались в пропасть. Наверху пахло дымом, в конец Калининской с ревом мчались пожарные машины. На мостовой поблескивали серые с зазубринами осколки снарядов и свежие наплывы от зажигалок.