Возле ворот их встретил Мишка, рука у него была замотана тряпкой.
— Схватился за стабилизатор без рукавиц, а он, сука, как кипяток! Пока до края добежал и сбросил — едва не до мяса проела, — пояснил он. — В дом тринадцать фугаска попала. Хорошо, я на чердак успел соскочить — не то волной снесло бы к хренам!..
Мишка был возбужден и доволен.
Кеша оставил с ним Нельку и забежал домой положить мешок. Стекла в окнах выбило, на бумажных полосках, приклеенных крестом, висели мелкие осколки. Банка с топленым маслом, стоявшая на подоконнике, оказалась на кушетке, фикус выбросило на улицу.
— А Нелька ваша тоже будто кошка вьется, — сказал Мишка. — И глаза как фары. Материны…
Он посадил Нельку на плечо, и они побежали к дому тринадцать, поглазеть на чужую беду.
Теперь вместо дома тринадцать за кинотеатром «Художественный» разбит сад. Раньше же здесь стоял трехэтажный дом, даже два дома: один выходил фасадом на улицу, другой, поменьше, был во дворе.
Фугаска попала между ними, стены обрушились, обнажились клетки комнат с грязными обоями, не новой мебелишкой; прокопченные кухни с вереницами примусов, тускло блестящих, точно древние бронзовые сосуды. Внизу, в кирпично-штукатурном прахе валялись тряпки, битая посуда, поломанные стулья.
Нелька выхватила из праха какую-то фотографию в рамке и радостно завизжала, мальчишки тоже принялись жадно рыться в мусоре: проснулся древний инстинкт мародерства. Мишка нашел серебряную чайную ложку, Кеша — пустой кожаный бумажник. Пришел наряд милиции и прогнал мальчишек.
Большинство ходило ночевать в метро, потому что тревогу объявляли раз по пять, а то и больше за ночь — не набегаешься. Пускали в метро сразу, как кончалось движение, но занимать очередь надо было часов с восьми, чтобы захватить место на платформе и деревянный стеллаж, иначе предстояло спать в туннеле на камнях — бока чувствовали их через все тряпки.
Кеша занял стеллаж, постелил постель, устроив в изголовье мешок с вещами, чтобы не украли, и сел, подперев подбородок кулаками. Давно уже он стал чувствовать в себе какую-то тяжеловесность, которая отличала его от остальных мальчишек. Пожалуй, это произошло еще до извещения о смерти отца, даже до того, как мать пошла работать и ему пришлось думать и заботиться о Нельке. Неизвестно, отчего это случилось, но он давно понял за собой это взрослое неприятное неумение быть легким и веселым до конца, без настороженности в глазах, без тяжкой памяти о чем-то более важном.
Светло горели большие лампы, отражаясь в веселых кафельных стенах, темные спокойные поезда стояли на путях с открытыми дверями, но из-за духоты мало кто хотел там спать. Длинная платформа была уставлена стеллажами, застеленными разноцветными одеялами, на них лежали, сидели, играли в карты и ужинали люди. Торговала тележка с газированной водой, носили мороженое. Похоже было на какое-то веселое добровольное общежитие, на придуманное переселение народов в подземные города. Люди нового города были веселы и общительны.
Через час свет стал темнее, начали укладываться. Кеша позвал Нельку, снял с нее платье и, улегшись рядом, накрылся старым шерстяным одеялом. Нелька водила пальцами по его подбородку и шептала что-то, потом отвернулась и уснула. Кеша чувствовал кожей живота и груди ее горячую влажную спинку и слышал в себе тревогу и ответственность и опять тревогу.
Он осторожно пошевелился, взглянул искоса на какого-то парня с девушкой, медленно прошедших мимо спящих, и снова закрыл глаза. Задремал, ему приснились отец и Мишка, они бегали друг за другом по вару, ступни их отдирались от вара всё с большим трудом, вот они уже стояли друг против друга, раскачиваясь, тяжко прилипшие, вар вязко колыхался в такт их движениям. Вдруг тень закрыла двор — Кеша хотел броситься к отцу, но тоже не смог оторвать ноги — и огромный серый воробей начал опускаться на отца с неба. Кеша закричал и проснулся.
Обвел платформу глазами, не сразу сообразив, где он находится, глубоко, со всхлипом вздохнул и заснул снова. И снова ему снилось черное небо и сверкающее, белое до оскомины солнце, раскаленный асфальт, кирпичная крошка и человек, лежащий навзничь на кирпичном прахе в гимнастерке без ремня, босой. Голова его мертво вывернута, так что лицо уткнулось в кирпичи, видно только низко стриженный висок, длинную желтую морщину на шее и досуха выжженные солнцем волосы. Кожа на черепе уже ссохлась и собралась на лысине мелкими складочками, как на печеном яблоке. По мягкому асфальту бесшумно и неподвижно полз танк, наползал на лежащего человека. Под гусеницей скрылась рука, потом плечо, потом Кеша нашел в себе силы дернуться, проснулся и, отодвинувшись от Нельки, стал молча плакать.