Выплакавшись, он заставил себя думать о том, что хорошего и приятного было в его жизни, и вспомнил уроки географии. Географ, недавно, уже после объявления войны, умерший от сердца, в свое время объехал весь свет и очень интересно рассказывал об этом на уроках, но его никто никогда не слушал. Ладить с учениками географ не умел, быстро раздражался, начинал кричать, краснел так, что, казалось, его хватит удар, и бежал за директором.
Кеша раньше тоже не отставал от других, но однажды, в разгар рева и визга, он встретился вдруг с глазами географа, и тот негромко, с брезгливой гримасой сказал: «Перестань, как тебе не стыдно!» И Кеша, неизвестно почему, перестал грохать крышкой парты, просто сидел, опустив глаза, ожидая, пока придет директор, за которым побежал географ.
С той поры от него протянулась будто какая-то ниточка интереса к географу, и, делая доклады о странах, которые они проходили (географ изредка поручал то одному, то другому хорошему ученику делать такие доклады), Кеша истово рылся в книгах, стараясь отыскать что-то необычное. Ему нравилось, когда сонный и сердитый взгляд географа вдруг вспыхивал интересом и, кивнув головой, он бормотал: «Ну, что ж». Это было слаще, чем пятерка: пятерки, как и двойки, географ сыпал с безразличной щедростью. Но когда дряблые красноватые веки вдруг приподнимались и зрачок, скользнув по Кешиному лицу, оживал, нацеливался, ощупывал его с интересом — эти мгновения Кеша после счастливо перебирал так и эдак. Ему уже нравилось думать про то, что он узнавал, и сладко было, когда придумки эти, произнесенные вслух, производили то впечатление, которое ждалось. И вообще он мечтал тоже стать географом, объехать те страны, про которые прочел так много, но вот теперь все смешалось, спуталось.
Кеша лежал, закрывшись локтем, и представлял желтый песок, пальмы, желтое солнце, верблюдов. И свои черные ноги, легко и весело, почти в ритме танца шагающие по этому тихому песку, и свои черные сильные руки, легко несущие посох. И тишину и неподвижность. Ничто пусть не звучит и не движется, даже тень от пальмы. Только верблюд пусть плывет неторопливо и мягко с полуулыбкой на брюзгливых волосатых губах.
Кеша почувствовал блаженную усталость и наслаждение от влажного солнца, от тишины и своих легких шагов по песку, от своего бездумного, беспамятного веселья.
Он уснул.
Их поднимали в пять, потому что в шесть начиналось движение, и они шли досыпать домой.
Мать сегодня была дома и спала. Нелька залезла к ней, а Кеша лег на кушетке. Он проснулся часов в десять оттого, что его звала Нелька, недовольно шикнул на нее, но, вспомнив, что нынче воскресенье и мать дома, приподнялся. Матери не было.
— Что ты орешь, покою нет, — сказал он Нельке. — Куда мать пошла?
— Кашу варить на кухню. Я хочу к тебе!
Нелька сидела на материной кровати без рубашонки, беленькая, голубоглазая, с узкими мягкими плечиками и по-детски кокетливо жеманилась. Кеша тут же вспомнил, как Нелька забавлялась воскресными утрами с отцом.
— Ну, иди! — сказал он. — Надень только рубаху.
— Я так! — заупрямилась Нелька и вскочила, нахлопывая себя по голым коленкам.
Ну, что взять с человека, которому нет еще и трех лет?..
— Иди! — милостиво уступил Кеша. — Бесстыдница!
Нелька, прошлепав босиком по полу, забралась на кушетку, встав на четвереньки, заглянула брату в лицо и не больно укусила за щеку. Кеша тихонько толкнул ее, она с удовольствием упала и подпрыгнула на пружинах кушетки, брыкнув его ногами. Тогда Кеша загнул ей «салазки» и нахлопал, она со смехом вырвалась, визжа и извиваясь, как пойманная белка, потом ей сделалось больно, она захныкала. Кеша отпустил ее и сделал стойку на голове, Нелька рассмеялась. Тут вошла мать, неся кастрюлю с кашей и чайник.
— Все пружины повылезли! — сказала она. — Интересно, на чем спать будешь?
Мать накрыла на стол и села, ожидая, пока Нелька нашалится и захочет есть. Была она в голубом блестящем халатике без рукавов, еле запахивающемся на полных бедрах, в больших тапочках на босу ногу. Распущенная нечесаная коса висела под коленки, большелобое лицо с густыми бровями было румяно и свежо. Кеша сел на кушетке, оттолкнув повисшую на нем Нельку так, что она стукнулась о стенку и заревела, и уставился на мать. Ему всегда нравилось, когда во дворе или в школе мальчишки говорили, что его мать красивая, но сейчас он смотрел на нее, понимая это, и ему было неприятно и страшно.