— Мам? — сказал он.
— Ну?
Мать подошла и села рядом на кушетке, обхватила его худой гладкой рукой. Кеша почувствовал вдруг голым плечом жесткие волосы у ней под мышкой и грудь, услышал запах ее тела. Он покраснел и высвободился.
— Умоюсь пойду, — сказал он. — Есть хочу.
И выходя, еще раз оглянулся на мать, на то, как она сидит, лениво отбиваясь от Нелькиных ласк, как растрепались у ней длиннющие волосы по узкой спине и полным бедрам, обтянутым голубым халатиком, как бесстыдно расставила она полные ноги в отцовских тапочках.
Когда он вернулся, у них сидел Мишка, из воротника белой чистой футболки, как столб, поднималась загорелая шея.
— Что пришел? — мрачно спросил Кеша. — Мы даже не позавтракали еще.
— Одиннадцать часов, — возразил Мишка.
— Ну, и что?
— Ладно тебе — места не просидит! — удивленно усмехнулась мать. — Он мне вон стекла обещает вставить.
— Еще чего, сам вставлю!
— Ты не умеешь, а я умею, — серьезно начал уговаривать его Мишка. — Я в деревне всем вставлял.
Кеша заметил, что Мишка говорит с ним, а сам смотрит на мать, глупо, белозубо ухмыляясь.
— Мам, — Кеша помолчал растерянно, не зная, что сказать дальше. — Оденься… Причешись, что ли!
— Зачем? — изумилась мать. — Я тебе не одета? — И опять усмехнувшись, спросила Мишку: — Дорого ты с меня запросишь, стекольщик?
Мишка вдруг страшно покраснел, даже сквозь загар, и отвел глаза.
— Сговоримся… — буркнул он и, став серьезным, все еще красный до того, что на лбу, в том месте, где срослись брови, у него выступил пот, сказал: — Только прошепчите… Я в любую минуту, что хотите, сделаю! Я и стекло достану, чай, мы с Кешкой дружим…
Мать тоже сделалась серьезной, постояла молча, потом отошла к столу, незаметно обдернув на себе халат, и стала резать хлеб.
— Садись с нами, стекольщик, — позвала она. — Не отнекивайся, это в деревне по три раза приглашают. Садись, пока есть что есть…
Мишка поднялся, направляясь к столу, мать оглядела его долгим взглядом, потом посмотрела на Кешу.
— Здоровые дубины какие вымахали, — сказала она горько. — На кой черт это нужно?..
Завтракали молча, даже Нелька, которая давно любила есть самостоятельно, сосредоточенно водила большой ложкой по тарелке, зачерпывала кашу и ляпала себе на фартук. Мишка изредка, точно против воли, косил глазом на мать.
Мать поднялась, начала убирать со стола, Мишка тоже вскочил.
— Помогу давайте, — сказал он, беря чайник, и Кеша увидел, как Мишка нарочно дотронулся тыльной стороной ладони до материной руки.
— Поставь! — крикнул Кеша, почувствовав, как загудела в ушах кровь.
Мишка недоуменно обернулся.
— Ты что? С пупу али с глупу? Что я сделал?
Мать нахмурилась и, посмотрев на Кешу злым надменным взглядом, взяла чайник, кастрюлю и вышла. Мишка сказал:
— С ума-то не сходи… Поехали сегодня в ЦПКО, и эту лизуху бери. — Он кивнул на Нельку. — Деньги есть у меня.
Кеша сидел долго, дожидаясь, пока вернется мать, но та, видно, заболталась с соседками. Тогда он оделся, одел Нельку, и они, зайдя за Мишкой, поехали в ЦПКО.
Вернулись они в четыре часа, за это время не объявили ни одной тревоги, видно, фрицы тоже решили устроить себе выходной. Мишка сплел Нельке венок из одуванчиков, коих в Нескучном саду было полно, и Нелька влетела в комнату с хвастливым криком. Но у них сидел гость, и мать на Нелькин визг серьезно и грустно кивнула и снова повернулась к гостю.
Это был очень худой и высокий военный с ромбами в петлицах. Волосы у него были рыжие и бородка тоже рыжая.
— Вывший папин начальник, — объяснила мать. — Командир полка. Познакомься.
Кеша подошел к рыжему командиру и подождал, пока тот подаст ему руку. Было время, когда мать не ленилась прививать детям хорошие манеры. Командир долго поглядел на Кешу и сказал то, что обычно, во всех читанных Кешей книгах, говорит друг погибшего отца.
— Вылитый отец. — И отвернулся.
Но Кеша сам знал, что как портрет похож на отца, что у него даже мизинец на левой ноге немного длиннее остальных пальцев, точно, как у отца. Кеша постоял для приличия, после сел на кушетку и стал слушать.
Командир рассказывал, как они с отцом выводили полк из окружения. Говорил он неторопливо и виновато, сначала поворачиваясь к Кеше, потом забыл про него и стал глядеть только на мать.
— Андрей Иннокентьич был за то, чтобы обойти город лесами, но я видел, что там идут бои, и думал влиться в наши части. Правда, оставалось лишь сто человек, но все же… Люди, правда, были измучены, голодали…