Он ввел остатки полка в Витебск, но в это время наши войска уже оставили город. И там все погибли, спастись удалось лишь командиру полка и десяти красноармейцам.
Кеша слушал рассказ с болезненным нежеланием слышать, будто он знал все это, будто когда-то он уже слышал этот рассказ. Ему хотелось заплакать, но было стыдно. Рыжий командир почему-то был ему неприятен.
Мать, красиво причесанная, в темно-синем шелковом платье с оборкой по низу, сидела, поставив на край стола худой локоть, и загораживала глаза раскрытой ладонью. Другой ладонью она вытирала слезы с подбородка.
— Я каждую ночь вижу его во сне, — сказала она.
Рыжий беспомощно развел руками и замолчал.
— Я так страшно работаю сейчас, — сказала мать. — В цеху, я ушла из управления. Две смены отработаю… и все равно, когда ложусь спать, знаю, что увижу его. Боюсь, не хочу, но вижу.
Она отвела ладонь, встретилась с Кешиным взглядом, нахмурилась, изменившись в лице, и сказала:
— Просто невозможно сегодня, как соглядатай какой! Иди на улицу! Сказала — иди!
— Нельку взять? — спросил Кеша.
— Придумал! Ей есть и спать надо. Иди!
Кеша вышел во двор и стал под тополем. Но даже здесь земля обжигала сквозь проношенную подошву сандалий. Хотелось пить и есть. Кеша отвернул кран у водопроводной трубы, напился и сел на корточки в тени под стеной дома. Рядом девчонки играли в куклы, потом начали играть в «трешки» и «десяточки»: нахлопывали в ладоши, бросая мяч о стену, едва не над Кешиной головой.
— Пошли отсюдова! — не выдержал Кеша. — Не то как дам!
Девчонки подразнились издали, но, когда он поднялся, убежали на другой конец двора. Кеша снова сел, подперев спиной стену, и почувствовал вдруг, что ему так страшно тоскливо, так тошно и безвыходно, что надо что-то делать, куда-то идти или, может быть, закричать зажмурившись.
В ворота вошли двое мужчин и женщина, сели в тени на крыше подвала, обмахиваясь газетами, потом принялись перекладывать что-то в сетках. Кеша покосился в их сторону, почуяв запах колбасы, и вдруг заметил у женщины зонтик.
«Целый месяц дождей нет, жарища такая!» — удивился Кеша и стал разглядывать зонтик пристальней. Зонтик был не такой, как обычно — какой-то чудной: не то соломенный, не то деревянный, с толстой цветной ручкой. Тогда Кеша понял, что в ручку зонтика вделан фотоаппарат, а может, и ракетница, что люди эти шпионы и пришли сюда, чтобы сфотографировать зенитки на Военторге и библиотеке Ленина.
Люди посидели и поднялись уходить, женщина раскрыла зонтик, направив его сначала на Военторг, а потом положила на плечо. Острие зонтика было точно на линии библиотеки Ленина.
«Все сфотографировала!» — ахнул Кеша, вскочил и пошел следом, не зная, можно ли сразу попросить милиционера задержать их или же надо выследить, найти улики, от которых уже нельзя будет отвертеться. Он брел сзади, мучительно придумывая, что сказать милиционеру, но все было неубедительным и стыдным.
Дойдя до дома тринадцать, шпионы зашли в ворота, поглазели на развалины и, перейдя на другую сторону, задержались возле особняка с каштанами вдоль фасада, который мальчишки почему-то звали «японским домом». Сколько Кеша помнил, здесь всегда помещались какие-то посольства, за чугунной оградой ездили на красивых велосипедах нарядные дети. Сейчас во дворе было пусто, окна занавешены синими маскировочными шторами. На асфальте валялись два зеленых колючих каштана, Кеша подобрал их и услышал, как женщина сказала:
— Кажется, только здесь в Москве есть каштаны. Я люблю, когда они цветут весной… — и прочла вывеску на воротах: — Берегись автомобиля…
Мужчина достал маленький блокнотик, что-то записал, потом оглянулся, внимательно посмотрел на Кешу и пошептал на ухо другому мужчине. Они пошли быстрей, свернули в Кисловский, сели на Никитской в подошедший трамвай и уехали.
Кеша бросился к милиционеру на углу, номер трамвая был 20030048, но милиционер только пожал плечами и вытер со лба пот.
— Где ты раньше был? Трамвай — не машина… Раззява!
Кеша перешел на другую сторону и стал ждать трамвая. Остановка была возле больницы, куда отец зимой ходил лечить глаза. Трамвай подошел, Кеша взял билет и сел на теневой стороне у раскрытого окна, но тут же подскочил: лавка была горячая. Он удивленно пощупал ее и отдернул ладонь. Потом сообразил, что возле Манежа трамвай поворачивает и тогда идет по узкой Никитской в тени домов, а до этого он долго мчится через Каменный мост, мимо Волхонки по Моховой — там все широко, там солнцу нет преград. Кеша сдвинулся на самый край сиденья, дожидаясь, пока оно остынет. Собственно, он сам не знал, куда ему ехать.