Трамвай мчался мимо Театра Революции, мимо «Повторного фильма», мимо переулков со смешными названиями — Кеша вдруг вспомнил, как они уютно тут запутаны, все эти Хлебные, Денежные, Скатертные, Молчановки, Собачьи площадки — сошел и побрел тенистыми улочками, где пахло деревенской пылью и плитами какого-то желтоватого, почти напрочь стертого подошвами камня.
Устав от жары и оттого, что снова захотел пить, он сел в пустом дворике, привалившись плечом к стволу липы, подумал, что, наверное, все же эти люди не были шпионами, хотя по поведению очень походили на шпионов в книжках. Слушал, как пахнет трава, проросшая сквозь трещины белых ступеней лестницы, смотрел уставшими глазами на пятна тени, рассыпанные по увитому плющом и настурцией забору, на детский севок, валяющийся посередине дворика, и думал, что, может быть, войны нет, и отец вечером придет с работы домой, как всегда. Он вспомнил, что сказала женщина про каштаны, и увидел тихое утреннее солнце, твердый серый асфальт, присыпанный белыми лепестками, белые свечи, расставленные среди шершавых листьев. И широкую спину, перечеркнутую коричневым ремнем портупеи, и маленькие хромовые сапоги, мнущие невнятную осыпь на твердом асфальте.
Он почувствовал, как ссохлось, спеклось все у него внутри, как сухо ноет сердце. Тогда он поднялся и быстро пошел домой. Рыжего полковника не было, Нелька спала, посасывая во сне нижнюю губу, мать стирала на кухне. Кеша вошел на кухню, остановился в дверях и спросил умоляюще:
— Мам, ты меня любишь?
Мать разогнулась, долго поглядела на него, потом вытерла мыльные руки и погладила Кешу по густющим светлым волосам.
— Не говори ерунду, — сказала она. — Поешь здесь, не то Нельку разбудишь.
И, помедлив, поцеловала его.
Бомбежки усилились. Утрами, когда они выходили из метро, на улицах висел запах дыма. Бомбили даже без объявления тревоги: в Большой театр фугаска попала средь бела дня, когда было все тихо-спокойно. Погибло много прохожих и почти все, стоявшие в очереди возле булочной.
В разговорах все чаще слышалось слово «эвакуация». Эвакуировали детей со школами и детскими садами, эвакуировались предприятия и те, кто на них работал. Мать из Москвы никуда уезжать не хотела, но Кешу с Нелькой отправила в Петушки, к тетке своей подруги.
Они ходили там в лес за грибами и черникой, пили козье молоко, ели горячий белый хлеб с песком: тетка работала в колхозной пекарне. Ночами радио объявляло: «Граждане, на московской территории объявлена воздушная тревога!» — тогда Кеша выходил на улицу и смотрел, как на западе блекнет и вновь освещается багровым небо. До них самолеты не долетали.
Мать изредка присылала короткие письма и деньги, но тетка этих денег не брала, потому что полюбила Нельку, и Кеша ей тоже нравился: он был не озорной, а когда наехавших из Москвы ребят стали привлекать на легкие работы в колхоз, Кеша тоже ходил и работал. Пропалывал заросшие высокой травой гряды моркови и лука, копал какие-то ямы, безропотно поднимаясь в пять часов, хотя был слабым и сильно уставал, к тому же ложился он поздно, потому что привык ходить с местными мальчишками на гулянье.
Там играла гармонь, солдаты из проезжающих на фронт частей лапали на скамейках взрослых девок, а девчонки помладше, одетые смешно и нарядно, ходили «улицей», грызли морковь и подсолнухи и пели. Песни были сплошь кустарного изготовления, чувствительные. Одна из них, особенно запомнившаяся Кеше, рассказывала про летчика, разбившегося из-за неудачной любви. «Они любили друг друга крепко, хотя и были еще детьми, и часто-часто они мечтали, что не забудем друг друга мы», — так начиналась песня. Дальше герой шел служить в авиацию и, получив письмо, в котором говорилось, что любимая девушка ему изменила, произносил: «Ведь мне не трудно, совсем не страшно проделать смертную петлю… Ну, вот и крышка, ну, вот и амба, моей любви последний час. Любил я крепко тебя мальчишкой, но еще крепче люблю сейчас!» Девчонки пели песню несгибающимися пронзительными голосами, лица у них при этом были решительные и суровые.
Кеша смотрел на все это без удивления, как во сне, даже сам пел с мальчишками «мужские» песни: «Наша шаечка-пятерочка, гуляй не унывай, нашу шаечку-пятерочку никто не задевай!..» Приходя домой, он выпивал большую кружку молока с теплым хлебом, оставленную ему теткой в чулане, ложился и легко спал до утра.