Она мечтала, что они принц и принцесса, живут в замке на пустынном скалистом острове. Сначала они ничего не знают друг о друге, потом случайно встречаются в одной из бесчисленных комнат замка и влюбляются.
Она лежала на кровати с открытыми глазами и видела убранство комнат этого замка, и свое платье, и то, как она идет, минуя залу за залой, и свое отражение в огромных зеркалах, и то, как она вдруг замечает этого мальчика, а он давно уже смотрит на нее, и то, как он идет к ней, и свою робость, и первое прикосновение, и его руки на своем теле.
Глаза у ней были открыты и заведены, как у спящей птицы, тело, обмякнув, слабо двигалось по шершавой вязи накидки. Видения ее были грешны, хотя это был не тот взрослый грех, о котором она узнала от девчонок в школе. То ей казалось скучным. Греховное странное наслаждение она получала, вспоминая, как, когда ей было шесть лет, ее царапал семилетний мальчик. Царапал молча, медленно — и ей не было больно, только стыдно.
После, очнувшись, она поднялась, постояла посреди комнаты, сгорбившись, как старуха, оделась и снова подошла к окну, мальчик возвращался с маяка, везя в сетке, привязанной к багажнику, три буханки хлеба. Он поднял глаза — увидел в окне над цветком бегонии маленькое скорбное лицо с плотно сжатыми губами, с белой челкой.
Это была их младшая дочь — «поскребышек», как определила ее про себя хозяйка дома, где они сняли комнату. Старшей дочери исполнился двадцать один год, она недавно вышла замуж и вместе с мужем проводила каникулы в туристской поездке по Крыму. Старшая была крупная, щедра телом, красивая, как мать и отец. Когда они появлялись где-то вместе, их называли «семейство Гаргантюа».
Младшая была спокойным замкнутым ребенком, никогда не болела, и родители привыкли не замечать ее, позволяя ей все, зная, что она никогда не сделает ничего, что повредит ей или принесет неприятности им. В прошлом году она пошла в школу и училась отлично, кроме того, она занималась дома английским и французским языками, а также музыкой. Все три педагога говорили о ней, что у нее удивительные способности. В общем, она была идеальным ребенком для родителей, которые живут не ради детей.
Они отошли от дома на сто шагов и очутились в лиственном светлом лесу. Среди вязов, ясеней и лип не часто встречались широкие ели, низкие синие сосны. На женщине было надето ситцевое в горох платье, открывающее голые колени, и тоненькая шерстяная кофта эстонского производства, которую она купила в Кингисеппе. У нее были темно-русые с блеском, вьющиеся волосы и чувственная вздернутая губка на бело-розовом, почти без морщин, лице. Муж с удовольствием оглядел ее, остановился и притянул к себе. В ее глазах, когда она смотрела на него, тоже было удовольствие: рыжий, без плеши, хотя ему исполнилось уже сорок пять лет, голубоглазый, с загорелым, точно у моряка, тяжелым лицом, с крупным сильным телом. Они долго поцеловались, потом пошли дальше, держась за руки.
Тропа делалась все у́же, вдруг исчезла — они пошли без дороги, не боясь заблудиться, потому что со всех точек острова был виден маяк, неподалеку от которого они жили. Им попадались бетонированные укрепления, оставшиеся с прошлой войны, они спускались вниз, ели малину, бродили по заглиненным, залитым водой подземным ходам.
Потом они заметили яблоню, подошли к ней и очутились в саду, посередине которого стоял полуразрушенный остов печи, полузасосанные землей столбы фундамента. В саду росли сливовые деревья, ранетки, яблони с зимними сортами, плоды которых были еще терпки и кислы, а также дубовка и белый налив. Некоторые яблони сверху и донизу были покрыты красными и желтыми яблоками, точно драгоценным шлейфом — не видно было листвы.
Они нарвали белого налива, пошли дальше, бросая друг в друга огрызками, удивляясь, как это они в первую же прогулку, ничего о том не зная, наткнулись на сад. Но спустя несколько минут они наткнулись еще на один брошенный сад, после еще на один.
От полуразваленной печи слабо пахло сажей и глиной — точно печь недавно топилась и дождя захлестнуло в трубу.
Мужчине захотелось отойти подальше, потому что его вдруг затомил, засосал под ложечкой страх, но он не был приятным, как недавно во сне, — это был подлинный страх, предчувствие чего-то неясного, преследующего. Он быстро пошел прочь, вышел на сухую цветущую поляну, оглянулся.