Тропка через лес и заболоченные, но просохшие теперь луга приводила прямо к их месту, он сбрасывал сандалии еще на жесткой болотной траве, чтобы лучше потом ощутить, вкусить обжигающую сладостную мягкость песка — ступал на песок и, уже постанывая от наслаждения, шел по нему к их лежке, сбрасывал распашонку, шорты и стоял так несколько мгновений, слыша огромным телом, как обтекает его сухой жар от песка и влажные длинные струи бриза. Потом он падал на спину, разбросав руки и ноги, втискиваясь, ввинчиваясь в подающееся под ним раскаленное ложе — и уходили, уходили, уходили из его натруженной, плохо уже гнущейся спины усталость, заботы, страх.
Все это время он спал ночами легко, сладко, без сновидений.
Долго лежал, подставляя солнцу большое красное тело, никогда не загорая до черноты, но никогда и не сжигаясь, он обожал солнце, доверчиво, наслажденно отдаваясь ему до тех пор, пока не начинал слышать его в себе: в прокуренных легких, в суставах, перестающих побаливать и хрустеть, в позвоночнике, в крестце — поднимался и шел в море.
Брел по мелководью с торчащей везде желтой осокой и камышами, ступал на прогретые солнцем влажные отмели, снова входил в теплое, едва закрывавшее его толстые ступни — брел, брел, брел, постепенно погружаясь по щиколотку, по икры, по колени, потом вода доходила до паха, и он счастливо вздрагивал, постанывая тоненько, и уже дальше шел торопясь, слыша, как вода поднимается по животу и бедрам все выше, поплескивает, похлопывает мясистое тело, потом она подступала под грудь, под горло — он разевал рот, выдыхая вытесненный воздух, улыбался и тихо хрипел, желая закричать от счастья и стесняясь. После он плыл долго, переворачиваясь с живота на спину и снова на живот, закрывая и открывая глаза, видя бесконечно-струящийся белесо-голубой воздух, лимонные стройные столбы солнечных лучей, бесконечное, нежное, голубое море.
Он открывал глаза, схватывал все это — и снова закрывал, боясь, что сердце разорвется от счастья.
В два часа они возвращались домой, обедали, спали после обеда, а потом снова шли на море и оставались там до тех пор, пока солнце, коснувшись горизонта, принимало форму раковины, митры, огненного пурпурного гриба, — исчезало. Тогда они шли ужинать и сидели дома, разговаривая с хозяевами, наслаждаясь, что нет транзистора, радио, телевизора, газет, кино. Наслаждаясь тем, что время остановилось.
Иногда, если он просыпался рано и не мог заснуть, — вставал, надевал джинсы, резиновые сапоги, свитер и шел на берег, серый в рассветной мгле, неуютный, таинственный. На черте прибоя валялись красные резиновые перчатки, пластмассовые, причудливой формы фляжки, бутылки, деревянные и пластмассовые пробки с тиснением. Скоро ему понравилось собирать эти пробки, словно бы заразился безвредной страстью. Набралось штук пятьдесят, и он радовался, когда попадались новые, с невиданным прежде тиснением. На пробках были изображены шахматные короли, готические башни, веселые французские офицеры с киверами, черные кошки, усатые сутенеры, субретки, лошади — марки винных фирм из разных стран. Вещи эти выбрасывали или роняли в море с проходивших пароходов, но днем на песке почти ничего не оставалось: видно, подбирали ребятишки рыбаков или идущие дозором солдаты.
Однажды ему попался очень красивый, красный в черную клетку мяч, с тех пор дочка стала ходить на поиски вместе с ним, а когда он ленился подниматься, она уходила одна. Ей разрешали.
Она брела по берегу — маленькое серое пятнышко на сером, не окрашенном еще рассветными красками, песке, брела, не очень всматриваясь в попадавшиеся ей предметы, изредка только подбирая какую-нибудь особенно красивую фляжку из-под шампуня, разглядывала картинку, где пышноволосая женщина молча хохотала красногубым ртом. Отвинчивала крышку — вдыхала терпкий, словно аромат перегретого солнцем соснового леса, запах.
Идя через луг обратно, она иногда будила ленивых, еще полупроснувшихся змей. Они поднимали головы из желтой травы, — черные или с медным тяжелым отливом, — длинно шипели, покачивали треугольными головами, глядели неподвижно. Девочка отскакивала, глубоко вздыхала и, настороженная, как сжатая пружина, разглядывала змею, готовая, едва та кинется, отскочить или раздавить ее ботиком. Но змея не кидалась, холодная кровь, требующая тепла извне, вспыхнув, тут же гасла, туловище, вздернувшее голову, слабело, обмякало — и змея медленно утекала в траву, переливаясь и отвратительно поблескивая на извивах, словно струйка гноя.